Доктор Майерн смерил меня одним из своих испепеляющих взглядов. Мы с Люси часто смеялись над тем, что наш придворный врач никого не уважает, а ко мне относится так, словно я – не просто ребенок, а еще и очень глупый ребенок. Это было довольно странно, так как доктор был французом, родился в Майерне близ Женевы в семье протестантов, и настоящее его имя было сэр Теодор Тюрке де Майерн. С первых же дней своей врачебной практики он прослыл поборником всего нового и разработал несколько смелых методов лечения; при этом он считал свое дело самым важным на свете – и совершенно не интересовался, обижает кого-то его резкость или нет. Отец Карла – король Яков так высоко ценил этого человека, что назначил его придворным врачом, и доктор Майерн пользовал молодого государя еще с тех пор, как тот был юным принцем.
– Любой человек, вошедший в комнату больного, рискует жизнью, – заявил теперь Майерн.
– Он – мой муж, – возразила я, – и я никому не позволю ухаживать за ним.
– Вы слишком любите драмы, – пробурчал доктор. – Но не следует путать жизнь с театром.
– Уверяю вас, что для меня это – никакой не театр! – возмущенно закричала я. – Я очень беспокоюсь за своего мужа и буду с ним, если он нуждается во мне!
Майерн покачал головой, но я заметила, что в глазах у него мелькнул какой-то огонек. Возможно, это был слабый проблеск одобрения.
Карл не чувствовал себя больным, что было не совсем обычно при такой хвори; он старался убедить меня покинуть его апартаменты, но я твердо стояла на своем и наотрез отказывалась уйти к себе.
Наконец Карл сказал:
– Вы – упрямая женщина.
– Да… ибо я люблю вас – и заявляю вам, Карл Стюарт, что никто не сможет изгнать меня из этой комнаты до тех пор, пока вы нуждаетесь во мне.
Слова мои растрогали Карла до глубины души. Он отвернулся, чтобы я не заметила слез в его глазах. И все же он продолжал убеждать меня уйти.
Но я не сделала этого и была в те дни единственной его сиделкой. К счастью, у него оказалась легкая форма болезни. Мы проводили время, играя в шахматы… Очень тревожась за мужа, я совсем не боялась за себя. А через несколько недель Карл поправился. Я же ничем не заболела, хотя постоянно находилась рядом с мужем и даже спала с ним в одной постели.
Майерн заявил, что это просто чудо, и добавил, что я не заслуживаю такого счастья, ибо женщина, способная на подобное безумие, недостойна милости Господней. Но думаю, что на самом деле доктор восхищался мною, хоть и полагал, что я – непроходимая дура. Что же касается короля, то он полюбил меня еще сильнее. Он сказал, что считает себя счастливейшим человеком на свете и, какие бы горести и беды ни ожидали его, Карла, в будущем, все это не имеет никакого значения, поскольку жизнь подарила ему меня. Для человека, весьма сдержанного в проявлении чувств, это были не просто слова, и я призналась Люси, что никогда в жизни не была так счастлива.
Увы, был еще один человек, которого я любила и к которому судьба оказалась не так благосклонна, как ко мне. Бедная Люси затворилась в своих покоях: она тяжко занемогла, тоже став жертвой этого ужасного недуга. Для такой женщины, как она, одной из придворных красавиц, не могло быть беды страшнее. Ведь даже если бы она выжила, то лицо ее, скорее всего, осталось бы обезображенным навсегда.
А Люси была не просто одной из красавиц двора: она была среди них первой. Правда, Эдмунд Уоллер и другие поэты утверждали, что первая красавица Англии – я, но думаю, что восторги их были данью не столько моей ослепительной наружности, сколько моему высокому сану. Честно говоря, я никогда не была классической красавицей. И нос, и рот у меня были слишком велики; конечно, у меня были великолепные темные глаза, и в силу моего характера, который многие считали слишком легкомысленным, они сверкали куда ярче, чем у других людей. Да и лицо у меня было столь живым и подвижным, что окружающие просто не успевали разглядеть мой длинный нос; они искренне считали меня очаровательной, часто путая это понятие с красотой. А вот Люси Хэй действительно была прекрасна. Поэты слагали о ней стихи. Она была веселой, умной, любила порой немного заняться политикой, так что по справедливости считалась самой яркой и привлекательной женщиной при дворе.
Мысль о том, что коварный недуг уничтожит удивительную красоту Люси, преследовала нас мрачной тенью, ввергнув весь двор в уныние и тоску. Услышав, что Люси поправляется, я пришла в полный восторг. Но она никого к себе не пускала; видеть ее дозволялось лишь самым близким людям, и я начала опасаться самого худшего.
Довольно долго Люси не выходила из своих покоев, и все мы с трепетом ожидали ее появления. Многие поэты были безутешны. Думаю, что они считали, что потеряли главный источник своего вдохновения.
Потом она прислала слугу сказать мне, что собирается присоединиться к нам нынешним вечером, дабы присутствовать на вечернем приеме. Я собиралась устроить небольшой праздник в честь исцеления Карла. Но я не знала, сможем ли мы сегодня порадоваться и за Люси…
Я прекрасно помню этот вечер. На мне было белое атласное платье с большим воротником, украшенным кружевами. Странно, что когда я вспоминаю какой-нибудь случай из своей жизни, то сразу же вижу платье, которое было на мне тогда. Думаю, это из-за того, что в те дни я уделяла немалое внимание своим нарядам. У меня была слегка искривлена спина, но умелый портной легко мог это скрыть. Мне не хотелось, чтобы кто-то знал о моем недостатке, поэтому я часто прибегала к помощи больших воротников, которые подобно шали спускались на плечи. Потом это вошло в моду. То платье было очаровательным, и я помню его до мелочей, поскольку очень его любила, да и вечер тот оказался таким необычным. Я часто задумываюсь, хорошо ли это – помнить все так отчетливо?.. Такие воспоминания возвращаются снова и снова, и я погружаюсь в прошлое, опять переживая события давних лет. Не знаю, разумно ли это? Ведь нередко воспоминания приносят не радость, а безмерную печаль…
Когда появилась Люси, в зале воцарилось напряженное молчание. Она была великолепно одета и обладала исключительной фигурой, которая, конечно, не могла измениться, если не считать того, что Люси немного похудела, благодаря чему стала еще элегантнее.
Она была в маске, и мы опасались самого худшего. Маска была сделана из черного бархата и полностью закрывала все лицо; лишь в узких прорезях сверкали глаза Люси. Она подошла к нам с Карлом и низко поклонилась.
Я обняла ее. Я знала, что нарушаю этикет, но не могла удержаться. Я была так расстроена! Моя прекрасная Люси, самое дивное украшение нашего двора – и вынуждена носить маску!
Мне показалось, что я чувствую ее отчаяние, поэтому старалась найти слова утешения и снова и снова повторяла:
