перестройкой, я воспринимал ее как свежее, яркое и нужное явление, но ярым или просто активным противником советской власти я не был никогда.
– Вы как художник застали и СССР, и анархию девяностых, и наше относительно комфортабельное и застойное время. Когда, по вашим ощущениям, было тяжелее?
– Тяжесть разная в разные времена. В девяностых она была чисто материальная, а в советские… Декоративное искусство хорошо тем, что идеологическое давление на нем не так сильно сказывается. По большому счету я политики не касался.
– А к нынешней власти и ситуации как относитесь?
– Ну что-то там шевелится, что-то решается, а я только говорю – да переживем. Всякое переживали. Уж мы-то переживали, а если про страну говорить, то и похлеще было.
Лукоморье из ниток
– Откуда столько рыб и птиц на ваших работах?
– Летать и плавать охота.
– Но у вас же еще и полулюди, полуптицы, какие-то странные, мифологические существа, похожие на древних языческих богов. Что вас завораживает в этих образах?
– Во-первых, все мы существа единой системы, то есть природной, и прежде чем сказать, что человек лучше, скажем, чем ворóна, – это надо еще подумать, лучше он или хуже. В принципе мы все живые существа. Все одинаковы в этом мире, каждый из нас имеет свою нишу, и соединение человека с птицей, птицы с рыбой, а рыбы с кроликом – это не больше чем желание несколько расширить возможности персонажа.
– Как очки у козы?
– Да. Очки же нисколько не умаляют достоинство козы, наоборот – придают ей дополнительную окраску.
– А как появляются ваши сюжеты?
– Я редко впрямую цитирую какие-то мифологические или библейские истории. Меньше всего это начинается с литературы; часто – с чисто формального поиска, случайных элементов, деталей, а потом это все обрастает, и на определенной стадии подключается литература – начинается процесс привязывания уже состоявшегося формального этапа к некоему сюжету.
– Ваш любимый мотив – девушка и бык, похищение Европы. Вы читали у Овидия «Метаморфозы» или вообще античную литературу?
– Нет, не читал. Только выдержки из нее. Однажды взялся за Платона и не осилил.
– Но Платон – это философия, а не искусство.
– Может, он меня от всех антиков и оттолкнул.
– А что заставляет из раза в раз возвращаться к истории про девушку и быка, похищающего ее?
– Наверно, больше всего неоднозначность прочтения этого сюжета, но я-то вообще не иллюстрирую миф – я просто использую его для собственных насущных решений, опять же – в большей степени формальных. Последний мотив на эту тему начинался с цветового решения, с композиции – тут синее, тут оранжевое, тут загнутая форма, которая потом оказалась рогами. В творчестве много подспудных, неосознанных вещей. По сути, сам сюжет встроился в цветовую и пластическую структуру. Для меня гобелен своего рода живопись – там точно так же пробуешь, ищешь, а не шмурыгаешь, как половик, ниткой одного цвета.
– Я все-таки вернусь к мифологии, потому что даже в гобеленах, посвященных православным праздникам, у вас сквозят языческие мотивы.
– А они не столько православные, сколько народные, бытовые. Что ты вообще понимаешь под язычеством?
– Есть традиционное христианское мировоззрение, есть исламское, есть буддийское, а есть языческое, которое для каждого региона было свое, но по сути однотипное.
– Я считаю, что религиозные различия – это все искусственное. Самая посконная человеческая сущность зарыта в язычестве. Оно более настоящее. Я не сторонник разделения на католиков, мусульман, буддистов и прочее. Неважно, в кого ты веришь. Главное, чтобы ты хранил добро и не делал зла.
– У вас вовсе нет мрачных, демонических, отпугивающих работ в духе «Капричос» Гойи. Что позволяет сохранять оптимизм?
– Я не считаю себя ни оптимистом, ни пессимистом. На одной персональной выставке по поводу моих работ в книге отзывов кто-то написал: «Все здорово, профессионально, но очень жаль, что вы служите дьяволу».
– Вероятно, это был какой-то религиозный фанатик, для которого ваши зверушки – нечистая сила.
– Но я же не прославляю никакого антихриста. Если это не Христос, значит, это антихрист? Другого не дано, что ли?
«Я приверженец нормального, традиционного искусства»
– На один гобелен уходит больше месяца работы. Что позволяет так долго сохранять азарт, авторское любопытство?
– Это сложный процесс, и он все время колеблется. Сначала интерес подогревает то, что нужно дойти до той стадии в размерности сделанного, когда ты наконец можешь понять, чтó у тебя получается и получается ли вообще. А потом запал поддерживается тем, что надо закончить и увидеть все в целости. Готовая вещь в любом случае отличается от самого подробного эскиза.
– Случалось распускать неудавшуюся работу?
– Нет. Никогда.
– А если она вам не нравилась?
– Куски распускал, но не слишком большие, и это в том случае, когда я вижу, что можно что-то исправить. Если я вижу, что исправить нельзя и работа получается не такой, как я хотел, но получается что-то другое, не противоречащее моему представлению о конечном результате, я добиваю.
– Что побудило заняться цветными витражами?
– Деньги. Заработок.
– А какие витражи предпочитают ивановцы? Что сейчас в моде?
– Что-то нейтрально-благостное: цветочки, лепесточки, пусть даже абстракция, но уравновешенная, сгармонированная – под цвет обоев… Не обои к витражу, а витражи к обоям. Приходится слышать – давай с цветовой гаммой подождем: мы сначала обои выберем, а потом решим, какой должен быть витраж. Хотя обои стоят сущие копейки по сравнению с витражом, и они через пять лет изотрутся, запачкаются, их все равно придется менять, а витражу ничего не будет.
– Сложно подлаживаться под вкусы заказчика?
– Как относиться. Можно тупо – чего изволите? Нá вот тебе ромашки с лютиками. А можно постараться грамотно соединить профессиональные изобразительные моменты и их пожелания. Редко бывает ступор.
– Есть в Иванове молодые интересные художники?
– Наверно, нет (говорит Мухин после долгого размышления. – Д. Ф.). Пусть это будет резко и, может быть, неправда, но я считаю, что нет. Есть приемлемый уровень работ для поддержания усредненного провинциального уровня, но так чтобы «ах, вот же оно!» – я таких не знаю. Сейчас сложно даже требовать от молодежи что-либо. По ряду причин – отсутствие нормальной школы, нормальной заинтересованности, куча сторонних проблем, которые им необходимо решать.
– Но всегда же были трудности, которые молодому художнику приходилось преодолевать.
– Раньше была другая школа – чисто в образовании, не говоря о среде. Я не беру андеграунд – я приверженец нормального, ровного, традиционного искусства, хотя принять могу многое: не против и беспредметности, и «Черного квадрата», – но понять, для чего это делается, могу не все.
– То есть раньше проще было
