Десятого октября боярин Крюк-Колычев занял Тулу отрядом московских войск. Болотников выехал из города в задние ворота, где наводнение не было так сильно; подъехав к царской ставке, он слез с коня, упал к ногам Василия и, положив обнаженную саблю себе на шею, сказал: «Я исполнил обет свой; служил верно тому, кто называл себя Димитрием в Польше, справедливо или нет, не знаю, ибо сам я царя прежде никогда не видывал. Я не изменял своей клятве, но он выдал меня; теперь я в твоей власти! Если хочешь головы моей, вели отсечь ее сею саблею. Но если оставишь мне жизнь, послужу тебе столь же верно, как и тому, кто не поддержал меня». Но сомнительно, чтобы было во власти самого царя оставить жизнь Болотникову. Тесные обстоятельства, в коих находился Василий, поставляли его в зависимость от бояр и помещиков, которые не допустили бы его к помилованию опасного их врага, если бы царь действительно и желал не нарушить своего обещания. Болотникова отправили в Москву с прочими главными начальниками мятежников и с пятьюдесятью двумя немцами, взятыми в Туле, в числе коих находился и богохульный Фидлер. По прибытии их в столицу Лжепетра повесили под Даниловым монастырем на Серпуховской дороге124. Болотникова же отослали в Каргополь и там утопили125. Подобная участь постигла и казацкого атамана Федора Нагибу. Немцев сослали в Сибирь, и там Фидлер угрызениями совести доведен был до того, что самая наружность его сделалась дикообразной. Но чиновные преступники нашли защитников между собратьями своими вельможами и были пощажены. Соблазн безнаказанности для них был доведен до такой степени, что князь Телятевский, посрамивший высокий сан свой принятием начальства над бунтовщиками, не только не лишился свободы, но даже сохранил и боярство126. Самого князя Шаховского, которого летописец справедливо именует «всей крови заводчиком», довольствовались сослать в Каменную пустынь на Кубенском озере127.
Весть о покорении Тулы побудила Лжедимитрия поспешно отступить в Трубчевск. Нет сомнения, что следовало бы царю с имеющимися при нем в сборе значительными силами идти за злодеем, дабы уничтожением его истребить последний плевел мятежа в государстве. Но не должно упускать из виду, что сам Василий, по стечению печальных обстоятельств, сопровождавших его избрание, и последствий оного, пользовался только властью ограниченной и потому часто находился в необходимости воздерживаться от выгоднейших предприятий единственно из угождения к своим приверженцам. Так и в этом случае помещики, утомленные пятнадцатинедельным стоянием под Тулой, желали отдохновения, и царь не почел возможным отказать им. Правда, возвращаясь сам в Москву, он приказал было князю Скопину и Ивану Никитьевичу Романову с главной ратью идти из Тулы на Пчельну, для удержания Лжедимитрия, но когда пришла весть об отступлении самозванца из Козельска, то распустили все войско до первого зимнего пути, оставив только в поле наблюдательный отряд под Калугой128; да, кроме того, от царя поручено было Григорию Сунбулову из Мещовска сделать поиск на Брянск129. Сунбулов занял Брянск беспрепятственно. Василий, желая удержать за собой сей город, послал туда на воеводство боярина князя Михайла Федоровича Кашина да Андрея Никитьевича Ржевского, которые укрепились, прикрыв вверенное им место валом, обнесенным твердым тыном. Так как для успокоения умов полагали полезным придавать сколь можно более важности покорению Тулы, то царь имел торжественный въезд в столицу тридцать первого октября. Василий сидел один в колеснице, обитой красным сукном и запряженной четырьмя белыми лошадьми. Его сопровождали бояре и другие чиновники, числом до двух тысяч, все верхом. У Кремлевского моста, будучи встречен оставшимися в Москве боярами, он слез с колесницы и с ними пошел пешком в крепость. При всех церквах звонили в колокола.
В столице уже ожидали царя посланники, вновь прибывшие из Польши. Король Сигизмунд среди тревог, рокошанами ему причиняемых, желал до удобнейшего времени усыпить Россию и потому решился, в исполнение данного им обещания князю Волконскому, отправить в Москву для переговоров Станислава Витовского и князя Друцкого-Соколинского со свитой, из пятисот четырнадцати человек состоящей130. Посланники прибыли в Смоленск еще в первых числах августа; но, по причине военных обстоятельств, их везли так медленно, что они доехали до Москвы не прежде двенадцатого октября. Допущенные к царю тринадцатого ноября, они поднесли ему подарки, поздравляли его от имени короля с восшествием на престол и объявили, что имеют приказание войти в сношение с боярами о важных делах и требовать как отпуска в Польшу прежних послов, воеводы Сандомирского, дочери его и всех задержанных поляков, так и вознаграждения за понесенные убытки сими особами и прибывшими под покровительством их иноземными купцами. Царь назначил для переговоров с посланниками бояр князя Ивана Михайловича Воротынского и Ивана Федоровича Колычева, думного дворянина Василия Борисовича Сукина и думных дьяков Василия Телепнева и Андрея Иванова. Но при первом приступе возникло между уполномоченными обеих сторон важное несогласие, препятствующее успешному ходу переговоров. Витовский и Соколинский не иначе соглашались приниматься за дело, как при содействии Олесницкого и Гонсевского. Русские, напротив того, не желали, чтобы новые послы вошли в сношение с прежними, коим слишком известно было печальное положение государства. Упорство было одинаковое с обеих сторон.
Между тем известия в столице, получаемые из-за Оки, были не весьма благоприятными. Бездействие царских войск снова ободряло мятежников, смущенных было падением Тулы. Не только дальние Северские города не покорялись царской власти, но даже и Калуга не сдавалась. Там начальствовал поляк Скотницкий, и обыватели слепо вверились сему иноплеменнику, укреплявшему их в упорстве против царя131. Василий предложил казакам Беззубцева, взятым в плен в прошлом году в Заборье после поражения Болотникова под Москвой, идти заслуживать вину свою под Калугой. Казаки поклялись служить верно и в числе четырех тысяч отправились в Калужский стан. Но прибытие их было полезным для одних врагов. Царь, отпуская атамана Беззубцева, дал ему поручение объявить калужским жителям, что они получат прощение, если сдадутся добровольно. Калужане отвечали, что и не помышляют о сдаче, а знают одного царя Димитрия, который не замедлит выручить их. В доказательство своей решимости они сделали сильную вылазку.
Между тем как в городе единодушно готовились к обороне, в стане осаждающих, напротив того, возникали опасные крамолы. Царь поступил неосторожно, поверив раскаянию закоснелых злодеев. Казаки, имея снова оружие в руках, жаждали только случая обратиться к прежнему своему ремеслу и не скрывали более изменнических намерений. Устрашенные их наглостью, царские воеводы обратились поспешно к Москве с прочими войсками, оставив в стане много пороху и съестных припасов. На другой день казаки известили калужан об отступлении воевод и просили, чтобы их приняли в город. Но начальствующий в оном Скотницкий не доверял им и, принимая их предложение за военную хитрость, отказал отворить им ворота крепости. Тогда казаки решились идти к Лжедимитрию и в сем намерении переправились за Оку ниже Калуги. В скором времени калужане убедились, что стан покинут. Они спешили захватить все оставленные там запасы и послали к казакам с просьбой возвратиться в Калугу. Но казаки, обидевшись первым отказом, продолжали путь свой, кроме ста из них, коих калужане успели уговорить.
Сам самозванец недолго оставался в бездействии. Он получил новое подкрепление из Польши, хотя и не многолюдное, ибо оно состояло только из двухсот воинов, но не менее того важное по чрезвычайным способностям вождя их полковника Лисовского132. Отчаянный наездник, вынужденный оставить отечество, где по судебному приговору осужден был на смертную казнь, отличался не только отважной предприимчивостью, но и замечательным искусством в ратном деле. По совету его самозванец решился воспользоваться распущением главного царского войска, чтобы снова действовать наступательно133. Выступя из Трубчевска, он осадил Брянск, в надежде скоро овладеть сим вновь укрепленным замком, но тамошние воеводы, боярин князь Кашин и Ржевский, изготовились на отчаянную оборону, несмотря на скудость имеющихся при них запасов.
Когда таким образом междоусобие опять сильно разгоралось в Северской области, на другом краю государства, в приволжских степях, возникали новые неустройства. Язва самозванства сделалась столь неимоверно прилипчивой, что отовсюду являлись новые шайки грабителей, прикрывающихся именем какого-нибудь царевича, выдуманного самими ими без малейшего правдоподобия. Так, почти в одно время огласились десять новых самозванцев, из коих два, признанные строптивыми и вероломными астраханцами, назывались: один царевичем Августом, Иваном Ивановичем, сыном царя Ивана Васильевича от четвертой супруги его Анны Алексеевны Колтовской, которая никогда не имела детей и находилась еще в живых в Тихвинском монастыре, где была пострижена повелением супруга своего по кратковременном с ним сожитии; другой царевичем Лаврентием Ивановичем, сыном бездетно умершего царевича Ивана Ивановича, старшего брата царя Федора Ивановича134. Прочие восемь оказались в разных юртах казацких, именовались царевичами Федором, Клементьем, Савельем, Семеном, Васильем, Ерофеем, Гаврилом и Мартыном и выдавали себя за сыновей царя Федора Ивановича135. Все эти обманщики не имели ни малейшей образованности, ибо принадлежали к низшим сословиям и по большей части выходили из дворовых людей и крестьян.
