в свою очередь обвиняет во всем футуристов и, в частности, Бурлюка: это они подговорили Балашова! Это они пытаются таким образом сбросить его, Репина, с парохода современности! Это они! Репину сочувствуют, картину спешно реставрируют. Волошина отказываются печатать.
В конце января Блок получает многостраничное письмо от Белого и закатывает глаза: его раздражает экзальтация Белого и его оторванность от реальной жизни. Но, может, нереальная жизнь действительно лучше?
Февраль
В Германии строят миноносцы нового типа. В Австро-Венгрии нарастает финансовый кризис. В Лондоне свирепствуют суфражистки. В Москве новая мода: дамы и их кавалеры ходят с крашеными ногтями.
Велимир Хлебников не красит ногтей. С хитренькой улыбкой он заходит в вегетарианскую столовую в Газетном переулке и вместо меню кладет листовки «Пощечина общественному вкусу». Впрочем, вегетарианцам все равно. Кажется, всем все равно! Будетляне-футуристы не теряют напора и в феврале выпускают второй «Садок судей». Как и первый, он напечатан на обоях – без знаков препинания, сплошным потоком стихи. И манифест, конечно. Куда без манифеста?
Мы выдвинули впервые новые принципы творчества… Мы расшатали синтаксис… Нами сокрушены ритмы. Мы перестали искать размеры в учебниках: всякое движение рождает новый свободный ритм поэту… Мы презираем славу; нам известны чувства, не жившие до нас. Мы новые люди новой жизни.
Подписываются Бурлюк, Маяковский, Хлебников, Крученых и другие футуристы-будетляне. Иллюстрируют сборник художники Наталья Гончарова и Михаил Ларионов, члены группировки «Бубновый валет» и любители ходить с раскрашенными лицами.
Тем временем бывший эгофутурист Северянин готовит к выходу сборник стихов. Книга будет называться «Громокипящий кубок» и выйдет в издательстве «Гриф». Одно из стихотворений готовящегося сборника посвящено Лидии Рындиной. Кто это? Актриса немого кино, оккультистка и жена собственно владельца издательства «Гриф» Сергея Соколова (Кречетова), который когда-то был мужем Нины Петровской. Все запутанно. 13 февраля Лидия Рындина пишет в своем дневнике о том, что Игорь Северянин любит ее! Да, они проводят вместе ночи, он шлет ей розы и лилии и дарит стихи. А как же муж? Лидия любит и мужа, и Игоря Северянина! При этом одна подруга просит ее «окунуться в лесбос».
«Ах, жизнь, и жутка же ты!» – думает Рындина, но все-таки благодарит Господа и за жизнь, и за себя в ней.
«Ах, жизнь, и жутка же ты!» – думает и Михаил Кузмин. В феврале он съезжает от Судейкиных и перебирается в квартиру популярной беллетристки Нагродской, с которой познакомился в «Бродячей собаке».
Нагродская полновата, богата, весела и любит показывать фокусы: например, прячет под грудью лампочку и говорит, что у нее светится сердце. Она души не чает в Кузмине и считает его чистым гением. Кузмину, конечно, приятно, но жизнь без любви, без влюбленности кажется ему настоящим наказанием! Впрочем, долго мучиться не приходится: в феврале Кузмин влюбляется в семнадцатилетнего актера Иосифа Юркуна, которого называет просто Юрочкой. Сердце светится без электрической лампочки – фокус или чудо?
Тем временем Всеволод Князев все еще пытается добиться любви Глебовой-Судейкиной. Все безрезультатно. Она не любит его, не любит, не любит, не любит.
Разбитый Князев уезжает в Ригу – в полк. Ах, жизнь, и жутка же ты. Куда от тебя бежать?
Март
Англия инвестирует в постройку военных судов, Италия усиливает флот. Немцы догадываются прикрепить пулемет к гондоле цеппелина, французы изобретают аэроплан-истребитель.
4 марта выходит первая книга поэта Игоря Северянина. «Громокипящий кубок» вызывает настоящее громокипение и у читателей, и у критиков. Одни обвиняют Северянина в издевательстве над русским языком, вторые – в выпячивании собственного «я», третьи – в ажурности, парфюмности и паркетности. Другие же находят Северянина не менее чем «новым литературным мессией»! Лидия Рындина, в которую влюблен Северянин, уезжает из Петербурга: в любви поэта она не нашла ничего нового.
«Гнила культура, как рокфор», – пишет Северянин в одном из своих стихотворений.
«Дыр бул щыл», – будто бы отвечает ему футурист Крученых, первый сборник стихов которого вышел почти одновременно с северянинским. Что за «дыр бул щыл»? В конце 1912 года Бурлюк попросил товарища-футуриста написать что-нибудь на выдуманном языке. Крученых написал – и назвал написанное стихотворением, а выдуманный язык – языком заумным. Заумные (или просто непонятные?) стихи (или не стихи?) открывают сборник Крученых «Помада». Тексты написаны от руки, странички с ними приклеены к золоченой фольге.
– Я дал образец иного звуко- и словосочетания! Здесь больше национального, русского, чем во всей поэзии Пушкина! – кричит Крученых, футуристы аплодируют, все остальные разводят руками.
«„Бурлюки“, которых я еще не видел, отпугивают меня. Боюсь, что здесь больше хамства, чем чего-либо другого. Футуристы в целом, вероятно, явление более крупное, чем акмеизм. Последние – хилы», – рассуждает Блок. В этом марте он заканчивает пьесу «Роза и Крест», над которой работал последний год. Рыцари, вассалы, трубадуры и замки – пьеса написана на понятном русском языке. Блок мечтает о том, что ее поставят в Московском Художественном театре, которым руководит Константин Станиславский.
Любовь Менделеева уже месяц как в Житомире. «Дни невыразимой тоски и страшных сумерек», – пишет Блок в дневнике.
9 марта Блок получает от Белого письмо с благодарностями: дело в том, что Блок помог старому другу найти издателя романа «Петербург». Теперь Белый будет ежемесячно получать по триста рублей аванса, что позволит жить рядом с доктором Штейнером, спокойно писать и периодически забираться в эзотерические выси.
С эзотерическими высями, правда, не все так просто: Ася Тургенева окончательно осознала свой путь как аскетизм и объявила Белому, что больше не может быть его женой – только сестрой! Белый вынужден подчиниться ее решению – но что же делать? Он полон жизненных сил и как-то совсем не рассчитывал на аскетизм. Крутить роман с другой женщиной ради удовлетворения простых потребностей безнравственно. Ходить к проституткам не позволяет антропософия. Что делать?
«Что делать?» – думает Всеволод Князев поздним вечером 29 марта. Он находится в Риге, в полку – вдали от Петербурга, друзей и возлюбленной, в свидании с которой ему отказано.
Он вспоминает май 1910 года: как увидел в ресторане сидящих за столом Кузмина и Судейкиных, как подошел познакомиться, как позвал их послушать его стихи.
Стихи его, конечно, никогда не дотягивали до «настоящих». «Поэт ли он? Что делать?» – думает Всеволод Князев.
У Глебовой-Судейкиной удивительные глаза, но в них нет любви. Кузмин в Петербурге – смотрит кино с семнадцатилетним Юрочкой и не вспоминает Князева. Что делать?
Князев растерянно смотрит по сторонам – надеяться, кажется, не на что. В голове толкаются мысли, и жизнь кажется насмешкой. Князев берет браунинг, заряжает его и стреляет себе в сердце. Офицеры сбегаются на звук выстрела – жив.
Апрель
В Москве завершилось строительство первого небоскреба в Гнездниковском переулке. По замыслу архитектора Нирнзее, девятиэтажный дом с крохотными квартирами без кухонь идеально подойдет для холостяков, которые будут заказывать еду из ближайших ресторанов. В Черногории царит голод, вызванный последствиями Балканской войны. Австро-Венгрия усиливает
