голосе — ярость, но я сохраняю самообладание, чтобы было ясно: это не на него направлено.
— Они накажут тебя.
— Мне всё равно, — повторяю.
— Ты не знаешь, на что они способны.
Я смеюсь — резко и хрипло:
— Я знаю на что именно они способны. — Сайлас замирает. — Эза плевать хотел на правила. Он использует своих Старших Аркан, как захочет. Не будь единственным, кто продолжает следовать указам короны, которые нас же и ограничивают.
— У Эзы плата за чернила меньше, чем у других. А у нас, у тех, чьи требования редки — к нам куда больше внимания. Нам не сойдёт с рук то, что сходит другим.
— Каково твоё требование? — спрашиваю. Отчасти — чтобы разговор не закончился. Сайлас, кажется, не тот человек, на которого можно надавить в лоб. Смягчись, Клара. Будто я вообще помню, как это — быть «мягкой»…
— Я могу наносить чернила на свои карты только в месте, где никогда не был. Одно новое место — одна новая карта. Поэтому меня и держат здесь. Колесница слишком полезна, чтобы рисковать: вдруг я уйду куда-то, а карту так и не получу.
Меня тошнит от самой мысли об этой вынужденной изоляции.
— Каэлис держит тебя взаперти из-за карты?
— Я могу свободно перемещаться по большей части академии… если не попадаюсь на глаза. Чтобы не возникало вопросов, почему я не похож на студента. — Он говорит так, будто этого вполне достаточно.
— И как давно всё это длится?
— С тех пор, как я поступил в академию. Четыре года назад. Как только стало известно, какой у меня Аркан и какова цена его нанесения, меня поселили здесь. — Значит, ему примерно двадцать четыре… Я была права: он чуть старше Каэлиса.
— Я провела год в Халазаре — и чуть не сломалась.
— Здесь куда комфортнее, уверяю тебя.
— Тюрьма — она и есть тюрьма.
Он замолкает. Его взгляд уходит в тень — в угол, где, вероятно, затаились его собственные призраки. Я слишком хорошо узнаю это выражение. Это побуждает меня подойти ближе. Я едва касаюсь пальцами его локтя — он возвращается в настоящее.
— Если ты можешь попасть куда угодно, Сайлас… тогда уйди, — мягко говорю я.
— Чтобы воспользоваться Колесницей, я должен знать место, куда направляюсь.
— У тебя на полу — карта.
Он замирает. Тёплый свет отбрасывает тени на его лицо, подчёркивая чёткие линии скул и бровей.
— Дело не в том, чего я хочу или не хочу… А в том, что нужно сделать ради блага королевства.
— Ты сам в это не веришь. — И это ещё самое мягкое из всего, что пришло мне в голову после слов о «благе королевства».
— Ты меня не знаешь, — напоминает он.
Я убираю руку. Он прав.
— Не знаю. Но никто не должен быть вынужден отказаться от мира.
— А именно за Мир — мы и сражаемся. — Он дарит мне обнадёживающую улыбку, но глаза остаются пустыми. И от этого у меня сжимается сердце. — Как только мы откроем двадцать первого Аркана, Орикалис расцветёт, как никогда прежде. Мы вступим в новую эру.
Это звучит как заученный текст. Пустой.
— Ты правда веришь во всю эту чепуху?
— Уверяю тебя — это не чепуха. — В его словах появляется серьёзность, почти священная. Выражение лица — почти траурное. И это задевает меня сильнее, чем всё, что говорил до сих пор Каэлис: Сайлас по-настоящему в это верит.
Мир. Карта последнего желания. Если она существует… я смогу использовать её для себя. Та же бешеная, отчаянная надежда, что вспыхнула, когда Каэлис впервые её упомянул, снова разгорается во мне. Эта карта может изменить мою жизнь — вернуть всё к тому, как было до смерти матери. К тому, как должно было быть.
— Уйди отсюда со мной. Сегодня ночью.
Он тяжело выдыхает. Мы снова вернулись к началу:
— Я не могу. Ты не можешь.
Я едва сдерживаю стон раздражения.
— Если не ради меня, то ради моей сестры. Ради той привязанности, что у тебя к ней была.
— Дело не в этом—
— Всего две карты, Сайлас. Мы уйдём и вернёмся. Никто даже не узнает, что нас не было. — Слова — пепел на языке. И я до конца не уверена, что действительно намерена вернуться. Но скажу всё, что угодно, лишь бы выбраться отсюда.
Его скептичное выражение вполне оправдано. Я меняю тактику:
— Что для тебя считается «новым местом»?
— Там, где ничего из увиденного мною раньше не встречалось.
— Отлично. Значит, по пути к моей семье ты побываешь во множестве новых мест. Сможешь начертить как минимум две новые карты — а скорее всего, и больше. — Я беру его руку в обе свои, смотрю снизу вверх, вложив в взгляд и слова всё, на что способна. — Прошу тебя.
Он вздыхает и вынимает руку из моих. Переходит к своему столу. Я уже думаю, что проиграла, — пока он не вытаскивает из хаоса чернильных принадлежностей и разбросанных карт две таро. Первую он кладёт в сумку вместе с принадлежностями для нанесения, закатывает рукава — и на свет выходят жёсткие мускулы его предплечий.
Он на мгновение замирает, разглядывая вторую карту. Я замечаю: чернила на ней сверкают серебром.
— Я никогда не видела чернил такого цвета.
— Когда Старший Аркан наносит свою Аркану правильно, чернила становятся серебряными. Это и есть знак, что ты сделал всё верно, — объясняет он.
— Независимо от того, какие чернила используются? — Мирион вроде бы уже говорил что-то подобное, но я хочу удостовериться. Когда одно и то же подтверждают два человека, значит, это, скорее всего, правда.
Сайлас кивает.
— Удивительно… — По крайней мере, теперь у меня есть ориентир, если я решусь снова попытаться начертить Старшего Аркана.
— Готова? — Его голос спокоен. Но в глазах блеск — возможно, это волнение, а может, страх. — Мы уходим… и возвращаемся.
— Дай мне карту, и я смогу—
— Нет. — Он отказывает жёстко, но с лёгкой, почти озорной улыбкой. — Я знаю, какой была Арина, когда дело касалось хитростей и добиваться своего. Предполагаю, ты ещё хуже. Не позволю тебе тронуть эту карту и исчезнуть. Я иду с тобой — и я же приведу тебя обратно. Слишком опасно для меня, если ты вдруг пропадёшь.
— Хорошо, — киваю я. — Я не стану подвергать тебя риску. Особенно если ты единственный, кто проявил доброту и согласился помочь.
Он, видимо, верит, потому что протягивает мне Колесницу.
Увидеть Старшего Аркана в действии — и не как оружие, направленное против меня — да ещё и возможность выбраться отсюда? Головокружение теперь не только из-за потери крови. Надежда
