Читаем без скачивания Вышли из леса две медведицы - Меир Шалев

Если этот мужчина наделен умом и чуткостью, он понимает, что все эти приметы еще ни о чем не говорят — ни о верности, ни о измене, ни о равнодушии, ни о страсти, ни об обычном отсутствии терпения, ни о новообретенной терпеливости, ни о том, что все круто переменилось, ни о том, что все осталось по-прежнему. А если он не одарен умом и чуткостью, он все равно поймет то же самое. Потому что все это приметы ускользающие. И вот на миг поднимают глаза или на миг опускают, то проникают взглядом в самую душу, то понапрасну стучатся в металлические шторки век, а правда все никак не выходит наружу. Правда оседает внутри, и червь подозрения разъедает душу и роет в ней свои тайные ходы.

И так ночь за ночью и день за днем. Некоторые не пытаются ничего выяснять, другие, напротив, проверяют и доискиваются: следят, и ищут, и обнюхивают одежду, и выворачивают карманы, и устраивают перекрестные допросы, и копаются в мусорном ящике, и проверяют постельное белье. Не стоит упоминать телефоны и компьютеры, потому что в те дни они еще не существовали, но и тогда, как сейчас, на помощь подозрениям призывались все наличные резервы: навостренные уши, настороженные глаза, принюхивающиеся ноздри, придирчивая память, услужливая логика и очевидные выводы.

Зеев Тавори, однако, был свободен от всего этого, ибо совершенно не подозревал свою жену — вплоть до той минуты, когда действительность ударила его со всею силой. Сначала он почувствовал, что она ищет его близости больше обычного и старается довести эту близость до конца. Но тогда он еще не понял настоящей причины. Потом он заметил, что у нее появилась новая привычка — подниматься вдруг из-за стола и выходить на улицу, иногда прямо-таки в спешке, и однажды, выйдя следом за ней, он увидел, что она торопится — то ли к коровнику, то ли даже дальше, к винограднику за ним. Подойдя поближе, он понял, что ее рвет там, за виноградными лозами, и хотел было подбежать к ней, спросить, не нужна ли ей помощь, но потом передумал и отступил назад. А спустя еще несколько дней к нему подошла одна из женщин поселка, радостно поздоровалась с ним и поздравила с беременностью жены.

Он был потрясен. Его смутные опасения внезапно получили имя и смысл. Он тотчас взял себя в руки и поблагодарил женщину, но та бросила на него странный взгляд и добавила:

— Твоя жена молода, это ее первая беременность — может, она просто постеснялась тебе рассказать. Но нам, женщинам, не нужны рассказы, мы понимаем то, что видим.

И действительно, хотя фигура Рут еще не раздалась, но ее глаза уже излучали тот свет, который дарует женщине первая беременность. Немногие из мужчин замечают этот свет, но от женских глаз ему не укрыться. И в последующие дни он получил еще много других таких же поздравлений и много других добрых пожеланий. Он не знал, подходили ли эти женщины также и к Рут, что они говорили ей и что она им отвечала, но на сердце у него было тяжело и мрачно, и где-то глубоко под диафрагмой угнездился страх, потому что только она и он знали, что эта беременность не от него. Как долго они смогут еще притворяться? И сколько еще он сможет наблюдать, как ее живот распухает на его глазах? Как растет это чужое семя, проникшее в ее чрево и в его дом, этот чужой зародыш, и как он добавляет себе клетку за клеткой и приумножает их число, тем самым сообщая о своем существовании посторонним?

Рут не сказала ему ни слова, а он боялся ее расспрашивать. Какое-то время он даже обдумывал возможность притвориться, будто он действительно отец этого ребенка, и принимал все поздравления молча, с какой-то угрюмой и мрачной улыбкой. Люди относили эту его угрюмость за счет того, что не все мужчины быстро осваиваются с мыслью об отцовстве и у некоторых вызывает смущение даже вторая и третья беременность жены, а он на самом деле боялся, что правда откроется, и из этого же опасения не делился ни с кем своими мучениями, только вглядывался в каждого мужчину в поселке в надежде найти ответ в прямом или опущенном взгляде, в усмешке или в испуге. И ему уже представлялась в воображении чья-то шея, стиснутая его руками, и подбородок, сломанный ударом его кулака, и хрип задыхающихся легких, и треск ломающихся костей.

И ее он тоже иногда видел в своем воображении такой — задыхающейся, хрипящей, похороненной заживо, побитой камнями, как в старину побивали распутниц. А порой его воображение рисовало ему какого-то могучего самца, склонившегося над ней, его член, движущийся и пульсирующий внутри ее влагалища, извержение его семени в отверстие матки и маленького выблядка, растущего там и плавающего в ее жидкости. Что же ему делать, когда наступит время родов? А после них? Но сколько бы он ни вглядывался в эту страшную даль, его глаза видели только непроницаемую завесу, за которой не было ничего.

Прошло несколько недель, и Рут уже поняла, что ее зародыш — женского пола. Что еще одна матка, маленькая и чистая, растет внутри ее матки, вероломной и похотливой, — такой она себе казалась. Если бы она могла умертвить этот зародыш силой своей мысли, она бы тотчас сделала это. Если бы она могла, то вырвала бы его из себя собственными ногтями и разорвала на куски, но, увы, — не во всем душа властвует над телом. Маленький зародыш рос в ней — медленно и неостановимо, с уверенностью и спокойствием ребенка, который еще ничего не знает о своей матери. Маленькая дочка. Малютка. Девочка.

Она не успела еще обзавестись близкими подругами в новом поселке и потому не могла ни с кем поделиться своим смятением и страхом, а писать матери боялась, ибо в любом поселении есть глаза, способные прочесть чужое письмо даже сквозь заклеенный конверт. А что до Зеева, то он и раньше никогда не был склонен к откровенным разговорам по душам. И хотя он не переставал искать в глазах родственников и соседей искру насмешки или хотя бы подозрения, не находил их там. Однако у правды есть свои пути обнаружить себя, и, когда живот его жены начал выделяться под одеждой, ему уже начали улыбаться и мужчины, торопясь поздравить его с беременностью жены, тем более что беременность эта была первой в новом поселке. И Зеев отвечал им, коротко кивая и улыбаясь все той же угрюмой, мрачной улыбкой.

Его отец, приехавший навестить сына, сказал:

— Ну вот, я знал, что все будет в порядке, — и затем, словно не в силах сдержать свою радость, сжал кулаки и добавил: — Вот что такое мужчина по-нашему: руки — железо, лоб — базальт, а шванц — тверже всякой меди.

Но Рут, знавшая своего мужа, поняла, что предстоит случиться чему-то ужасному. В отличие от Зеева, который не замечал ее беременность до поздравлений соседок, она сразу же поняла, что вынашивает в себе ее муж: неудержимый гнев и мысли о мести, которые зародились и разбухают в плаценте его ярости, питаясь из темных артерий его души, прикрепленные к ней своей пуповиной. И она знала, что его страшные роды опередят рождение того зародыша, который зреет в ее чреве.

Глава двадцать седьмая

— Каждый раз, когда Эйтан приходил к Довику, он приходил один, ни разу не приводил своих подружек, и всякий раз спрашивал меня, что слышно, и старался завязать разговор. А когда я пошла в армию — я отказалась идти в их часть, хотя у них принято, что парни приводят своих сестер, — и стала приходить домой в солдатской форме, он вдруг начал смотреть на меня другими глазами, как будто я не просто младшая сестра его друга, а человек, который представляет интерес сам по себе. Особенно когда я приходила в такой форме, которая была мала мне по росту и велика в ширину, но очень мне шла. «Она вызывала желание потрогать, — сказал он мне годы спустя. — Проверить, есть ли ты там вообще».

Мы начали подолгу беседовать, и задолго до того, как сблизились совсем, уже вовсю обменивались остротами и переглядывались, когда Довик и Далия не понимали, чему мы смеемся. И уже сделали маленькие открытия, вроде того, что нам нравятся одни и те же фильмы и одна и та же еда. Не книги, кстати, — по той простой причине, что Эйтан не читал книг. И я уже заметила, что единственный глаз дедушки Зеева смотрит на нас таким взглядом, которым он не смотрел ни на кого другого, и поняла, что не только Довик, но и дедушка заинтересован в этом ухаживании и хочет, чтобы Эйтан остался в семье.

Вот и все. Каждая такая встреча добавляла новую грань, и желание, и повод, и так возникла любовь. Это произошло не так быстро, как я вам сейчас рассказываю, но, когда это случилось, мы поняли, что любим друг друга уже давно. Когда я говорю «давно», это означает, что к тому времени я уже успела отслужить в армии, и поступить в университет, и получить учительский диплом.

— Да, срок действительно большой.

— Вы правы, Варда. Но какое это имеет значение? У всего свой срок. Мы поняли. Мы полюбили. А вдобавок я в конце концов забеременела, и вот тогда мы поженились. Я надеюсь, что вас это не шокирует? Эйтан присоединился к рассаднику семьи Тавори, и у нас родился Нета — детское подобие своего отца на земле. Наша школьная методистка, правда, говорит не «детское», а «инфантильное», но я предпочитаю «детское», как говорили раньше, а «инфантильное» я оставляю дамам, которые прибавляют себе фамилии всех своих мужей, а вместо здравого смысла у них так называемый «эмоциональный интеллект». У меня, кстати, его нет. Ни грамма эмоционального интеллекта! Тонны эмоций есть, интеллект тоже есть, но, как ни жаль, они у меня не смешиваются.