увидеть результат. Пройдёт ещё пятьдесят, сто лет, и Гон начнёт обходить стороной земли, очищенные от железного яда. Конрад не сомневался в этом ни капли.
Тренировка продолжалась ещё полчаса. Йозеф пропустил ещё шесть ударов, нанёс один, который Конрад позволил ему провести, чтобы не сломать парню дух. Потом Гранд-Командор отпустил его, сделал серию дыхательных упражнений и направился к штаб-квартире.
Сенешаль ждал у дверей кабинета. Грузный рыцарь лет пятидесяти с лысеющей макушкой и тяжёлыми руками хозяйственника стоял, прижимая к груди кожаную папку с бумагами. Вильгельм фон Брандт отвечал за снабжение, финансы и всю административную машину Ордена. Воин из него был посредственный, зато организатор — выдающийся.
— Гранд-Командор, — начал сенешаль, шагнув следом в кабинет, — южные дозоры передали сводку за месяц. Активность на белорусской стороне границы заметно выросла. Больше конных разъездов, чем обычно, переброска грузов по просёлочным дорогам ночами. Пограничные заставы усилены.
Конрад снял тренировочные перчатки, бросил их на стол и налил воды из кувшина.
— Что именно перебрасывают? — спросил он, не оборачиваясь.
— Сложно сказать наверняка, — ответил сенешаль, раскрывая папку. — Крытые повозки, охрана на каждой. Наши наблюдатели дважды слышали лязг металла. Похоже на оружие, и в количествах, превышающих обычный оборот. Ещё один момент: князья, по слухам, встречались всей Радой. Повод — свадьба витебского наследника, но наш осведомитель считает, что торжество было прикрытием.
Фон Штауфен отпил воду и поставил кружку на стол. Лицо его оставалось спокойным, серо-голубые глаза смотрели с привычной немигающей внимательностью. Он слышал подобные доклады раз в несколько лет. Белорусские партизаны, потом минского князя Рогволодов со своими людьми, регулярно устраивали мелкие вылазки, которые ничего не меняли. Княжества что-то закупали, о чём-то совещались, строили какие-то планы. Результат был одним и тем же: несколько стычек, несколько десятков убитых и возвращение к прежнему положению дел. У белорусов было слишком мало артиллерии и снарядов наперечёт, не было магов нужного уровня, не было единого командования. Семь князей, тянущих в семь сторон, и один упрямый минский изгнанник, которому не хватало силы на что-либо серьёзное.
— Пусть Дитрих разберётся, — сказал Конрад, отодвигая папку. — Это его область. Если белорусы снова готовят вылазку, маршал справится. Он справлялся и с худшими вещами.
Сенешаль кивнул, забрал папку и вышел. Конрад постоял у окна, глядя на плац, где продолжали тренироваться рыцари. Утренний туман рассеивался, обнажая серые каменные стены и тёмные силуэты запечатанных цехов. Город, лишённый фабричного дыма и лязга станков. Город, возвращённый к тишине. Фон Штауфен находил в этом спокойствии подтверждение собственной правоты. Через сто лет, через двести, мир поймёт то, что понял он. Технологии разрушают, а магия созидает, и рано или поздно мир убедится в этом. Орден хранит истину, которую остальные пока не готовы принять.
* * *
Я рассчитывал выступить через неделю после совета князей. Соглашение подписано, условия названы, руки пожаты, коньяк выпит. Казалось бы, дело за малым: собрать людей и двинуться к Минску. Реальность оказалась упрямее моих планов.
Белорусские князья не привыкли к скорости. Мобилизация ополчения здесь была устроена совсем иначе, чем в моём корпусе, где приказ по гарнизону ставил людей в строй за сутки. Здесь каждый боярин считал себя вправе обсудить условия, каждый староста хотел знать, кто будет кормить его людей и платить семьям в случае гибели. Данила предупреждал меня ещё в первый день наших совместных обсуждений, склонившись над картой в моём шатре:
— Дело ясное, Прохор, раньше чем через три недели никто не соберётся, — сказал он, водя пальцем по отмеченным красным точкам сбора. — Витебские придут первыми, полоцкие через пару дней после них. Остальные будут медлить до последнего.
Он оказался прав. Кроме того, после соглашения обнаружилось, что единодушие князей, скреплённое подписями и печатями над телом Гродненского, было единодушием лишь на бумаге. Каждый из них тянул одеяло на себя с упорством, достойным лучшего применения. Осторожный Казимир Полоцкий неожиданно упёрся в вопрос, который к военной операции не имел ни малейшего отношения: кто первым войдёт в освобождённый Минск. Он вставлял этот пункт в каждое обсуждение, словно церемониальный въезд в город значил больше, чем сам штурм. Я наблюдал за этим со стороны и лишний раз убеждался, что политик делит шкуру неубитого медведя, а воин думает о том, как этого медведя завалить.
Всеволод Солигорский, обладавший даром раздражать всех вокруг одним фактом своего существования, затягивал сроки мобилизации, ссылаясь на «сложности со сбором урожая». Я мысленно уже представлял себе этих солдат: мужики с мозолистыми ладонями, державшие вилы ещё неделю назад, а теперь вцепившиеся в винтовки с таким видом, будто им вручили ядовитую змею. Воевать такие люди могли разве что числом до первого вражеского натиска, и вопрос заключался в том, сумеем ли мы за оставшееся время вколотить в них хотя бы основы строевой дисциплины.
Рогволодов давил на Раду, заставляя князей шевелиться. Я в это не вмешивался. Белорусская мобилизация была внутренним делом. Моё вмешательство только ослабило бы позицию Данилы, подтвердив опасения тех, кто и без того считал его марионеткой чужого князя.
Прошла первая неделя, и моё терпение истощилось.
Я собрал штабных офицеров и объявил выступление. Ждать, пока каждый белорусский князь договорится со своими боярами, означало потерять инициативу, а вместе с ней и внезапность. Время работало против меня: чем дольше армия стояла под Витебском, тем выше была вероятность, что Орден узнает о нашем присутствии даже без участия Гродненского.
Корпус выдвигался к границе орденских владений немедленно. Князьям я поставил жёсткий срок: все контингенты должны быть у Минска к концу второй недели. Опоздавшие не получат доли в будущих договорённостях. Когда Данила передал этот ультиматум через связных, реакция оказалась предсказуемой: Полоцкий прекратил торговаться за право въезда, Солигорский вспомнил, что урожай можно убрать без части мужиков. Срок действовал лучше любых уговоров.
Корпус двинулся на юго-запад. Две тысячи бойцов растянулись по лесной дороге колонной в полтора километра. Данила с личной дружиной в полторы сотни человек присоединился ко мне на второй день марша, выйдя из леса с проселочного тракта так тихо, что головной дозор заметил его людей лишь в пятидесяти шагах.
Дружина Рогволодова отличалась от всего, что я видел у белорусов. Ветераны двадцатилетней партизанской войны двигались по лесу, не ломая ни единой ветки, ориентировались без карт и компасов, знали каждый овраг и каждую речную переправу на сотню вёрст вокруг. Маленький отряд, в котором каждый стоил пятерых обычных ополченцев. Данила сделался моим проводником, и я быстро оценил, чего стоит его опыт: он знал расположение орденских застав, маршруты патрулей, расписание смен, имена командоров на
