Давидом, даже если он не Давидовой крови». Ну, вот он и родился наконец. Звезды не ошибаются.
— Они-то не ошибаются, но их часто толкуют ошибочно. Когда, как вы думаете, родился младенец?
— По нашим подсчетам, это случилось в последнее зимнее солнцестояние.
— И где?
— Точно не знаем, но думаем, в Вифлееме-Ефрафе. Царю известно, что пророк Михей написал: «И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? Из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле и Которого происхождение из начала, от дней вечных».
— Вы узнали бы младенца, если б увидели его?
— Конечно. На нем должны быть царские знаки.
— Разрешаю вам идти в Вифлеем и разыскать его там, добрые люди. Найдете, дайте мне знать, и я тоже приду и восславлю его. Но в одном вы ошибаетесь. Он не сын мне и не внук.
— Вечно живи, царь! Мы идем в Вифлеем.
Ирод удивился совпадению, ибо перепись дома Давидова была назначена на следующий день.
Когда дамасские евреи ушли, его стали одолевать сомнения. Во-первых, стоило ли доверять Архелаю убийство младенца? Во-вторых, не придумал ли Архелай сам сказку о рождении в гроте? Может быть, он все сочинил, чтобы собрать войско и поднять бунт? Может быть, дамасские евреи его сообщники? Неужели бунт начнется в Вифлееме? Так одно сомнение породило тысячу других, и вскоре он усомнился даже в преданности своего двоюродного брата едомитянина Ахиава, единственного человека, которому он доверился во всем, того самого Ахиава, который сопровождал его к могилам Соломона и Давида и который должен был стать первосвященником нового бога. Ирод принялся охать и стонать, словно от невыносимой боли, и жалобным голосом попросил сидящего рядом Ахиава подать ему яблоко, чтобы освежить рот, и нож, чтобы разрезать яблоко. Ахиав исполнил просьбу, а Ирод, сделав вид, что не в силах больше терпеть, направил нож себе в грудь. Ему хотелось посмотреть, остановит его Ахиав или решит не мешать. Он не придумал ничего лучше, чтобы испытать его любовь.
Ахиав принялся вырывать у него из рук нож и кричать:
— Помогите! Помогите!
Вбежавшие слуги увидели, как они дерутся за нож, и решили, что Ахиав убивает царя. Тотчас всё завопили, и по дворцу прокатился слух:
— Лев умер.
Все так трепетали даже от одного имени Ирода, что немедленно великий плач поднялся вдалеке и вблизи, чтобы испугать его душу и прогнать ее подальше от места его злодеяний.
Все шумели, кричали о смерти Ирода, и эти крики достигли царской тюрьмы, где Антипатр ждал решения своей участи. Смышленый стражник бросился к нему, открыл дверь и проводил Антипатра до ворот. Однако ворота оказались на замке. Прежде чем их успели открыть, явился тюремный начальник, которого Архелай постоянно осыпал щедрыми подарками, и отвел Антипатра обратно. Он же послал известить Архелая о том, что происходит во дворце, и просил оказать ему честь — от него первого принять поздравления с нисшествием на престол. Тут прибежали еще страж-пики и стали кричать:
— Свободу царю Антипатру! Свободу невинному! Он наш настоящий царь. Он всех нас наградит и возвысит!
Тогда тюремный начальник принял решение подослать к Антипатру верных людей. Те подобрались к нему сзади, когда он молился, и убили его.
Так Ирод перехитрил самого себя, и древний бог Иерусалима не получил обещанной жертвы.
К вечеру новости достигли Еммауса. Мария, услыхав о смерти Антипатра, не могла плакать в открытую и даже преданной Силом не доверила своей тайны. Она только шепнула на ушко своему маленькому сыну, которого назвала Иисусом:
— Ах, мой сыночек, он умер! Маленький мой, ты слышишь: его больше нет!
И малыш заплакал. Он один у нее остался, ее первый и последний сын. Качая и успокаивая его, она рассказывала ему о том, как они завтра отправятся далеко-далеко.
— Рано утром ты и я пойдем туда, где ты родился. Мы пойдем в Вифлеем. Я буду очень любить тебя, а ты — меня, и Господь — нас обоих. Старый Иосиф тоже пойдет с нами.
Тут мальчик улыбнулся, и это была его первая улыбка. Мария нежно поцеловала его:
— Теперь спи, сыночек Иисус, потому что скоро, очень скоро нам предстоит долгая дорога.
Однако ей и в голову не могло прийти, какая на самом деле им предстояла долгая и трудная дорога.
Захромавший ни с того ни с сего осел остановился на полпути, и до Вифлеема они добрались лишь заполночь. Стучаться в дом к торговцу, с которым Иосифа связывали дела, было поздно, и он отвел осла в сарай, а сам с Марией и ребенком отправился вверх по тропе в деревенскую харчевню. Харчевня была битком набита явившимися на перепись потомками Давида. Мужчины спали и у порога, и на крыльце, и Иосиф не решился войти, чтобы не наступить на кого-нибудь. Шел холодный дождь, и он захотел поискать места в сарае, но ему и там не повезло. Когда он попытался открыть дверь, кто-то еще крепче прижал ее изнутри.
В эту минуту во двор вышел хозяин постоялого двора и сказал Иосифу:
— Господин, я не знаю твоего имени, но вижу, что ты стар, а у твоей жены на руках малый ребенок, поэтому я не могу отказать тебе в пристанище, хоть и убогом, которое у меня еще есть. Вон за тем выступом у моего сына сарай в лесу. Он держит там скот. Я провожу тебя. Места там совсем мало и пахнет плохо, зато тепло и сухо.
Выслушав слова благодарности, хозяин проводил Иосифа с семейством по раскисшей дороге к сараю и, пожелав им спокойной ночи, удалился, обещая прийти утром. Иосиф с Марией и ребенком улеглись на солому и проспали до утра.
На другой день, пока Мария в найденных в углу сарая горшках готовила завтрак, Иосиф пошел в деревню взглянуть на захромавшего осла. Ведь люди говорят: добрый человек добр и со своим скотом.
По дороге он пытался вспомнить страшный сон, который мучил его всю ночь и отпустил только под утро, оставив неприятное чувство страха и беспокойства. Его приятеля-торговца дома не оказалось, поэтому Иосиф взял осла и отправился на поиски лекаря. Остановившись в раздумье на перекрестке, он услыхал разговор трех богатых, судя по одежде, дамасских евреев с кенитами-пастухами. Один из них сказал:
— Господь свидетель, добрые купцы, я не лгу. Птица летела в долине и махала крыльями, но как только она оказалась над пещерой, где родился ребенок, она замерла в воздухе и долго не двигалась, вроде как канюк. В самом деле, пока я смотрел на
