И в этот момент догорели фитили́.
Один заряд, тот, что Ян воткнул точно в брюхо великана Алмуша, грохнул тише. Но там и вес громовика был малый, под болт рассчитанный, чтоб далеко можно было закинуть выстрелом. И, как и тогда, в Юрьеве-Северном, ещё бывшим в ту пору Шлезвигом, результат того, как отработал средневековый подствольный гранатомёт, был крайне впечатляющим. Две двухкилограммовых шашки сработали громче. И эффектнее. Гораздо.
Как уж так вышло — не знаю. Наверное, дало знать о себе древнее правило о том, что новичкам всегда везёт. Гранаты легли по обе стороны от эмирова коня, плясавшего и бившегося в крепких руках стражников. И от них самих. И даже я бы теперь не взялся разбираться, где там кто. Вот, оказывается, что имел в виду тот гусар с отвратительным характером, кривоногий гвардеец-рахит из старинного шотландского рода, писа́вший: «смешались в кучу кони, люди».
На охнувший тяжко лёд Волги, раскрасившийся ярче и шире, чем на недавнем, ближнем к нам, полотне «Алмуш и верблюд. Фрагменты. Лёд, кровь, дерьмо, громовик», валились булгары. С воем, со стенаниями. Стоявшие ближе зажимали уши, тёрли яростно глаза, орали, не слыша себя самих. Гнат сплюнул на снег. Смотреть на это безумие и вправду было очень тревожно.
— Всевышний принял чистую душу воина Ибрагима, что искупил своей беспримерной храбростью все грехи. Грязного шакала Гасана и его присных Он отправил прямиком в Ад, не дожидаясь Страшного Суда, ибо судить их, осмелившихся обмануть и предать Аллаха, ни к чему. Вина их признана и доказана мной, Всеславом, князем Полоцким и Всея Руси.
Я различал в дёрганном бубнеже плакавшего переводчика только имена. И какие-то слова, звучавшие особенно звонко, вроде «Киямат» и «Джаханнам», значения которых не знали ни я, ни сам Чародей. Оставалось только надеяться на то, что полумёртвый от ужаса толмач как-то адаптирует христианские перспективы к мусульманским, в которых мы разбирались довольно поверхностно. Но, вроде, там должно было быть что-то похожее.
Всадники спешивались и становились на колени. Стрелки́ и пехота с саблями и ятаганами швыряли оружие прочь, будто оно начинало жечь им руки. И падали на лёд десятками. Сотнями. Рысь длинно выдохнул, чудом не произнеся ни единого слова.
— Всевышний свидетель моим словам, воины Булгара. Я сохраняю жизни каждому из вас, как и обещал. Всем, кто отказался поднимать оружие на Правду, исполняя приказ лжеца и предателя. В том, чтобы принять волю Небес, нет стыда и бесчестия. Поэтому в моих глазах и в глазах моих воинов вы — честные и достойные мужчины. Злая воля и обман поставили нас друг напротив друга. Но не судил Бог свершиться кровавой резне, не довёл Он до того, чтобы гром и молнии разорвали в кровавые клочья и брызги всех вас до единого. И тот, кто преклонил колена, пусть знает: не передо мной он стал на них. Не перед моим верным воинством, где один сто́ит тысячи. А перед волей Господа, перед Правдой русской земли! Которая, случись беда, вся встаёт на помощь сынам и друзьям!
И князь-Чародей, князь-оборотень, Всеслав Русский завыл, подняв глаза к Вечному Синему Небу. К Деду-Солнцу. И вой его подхватила вся дружина, стоявшая за его спиной.
Продолжали оседать на снег и лёд булгары, отшвыривая оружие. Глядя на невозможное, невероятное чудо, каких не было ни в притчах, ни в сказаниях, ни в легендах.
Падали плетёные щиты, вроде тех, что скрывали до поры́ тогда Ждановых копейщиков и Яновых стрелков, поставивших жирную красную точку в истории Изяслава и воеводы Сецеха, пришедших во главе ляшского воинства по Днепру под Вышгород. За щитами, облепленными снегом и льдом, обнаруживались сотни русских ратников, появлявшихся словно из-под земли, как и говорил их жуткий повелитель. У некоторых в руках горели факелы. Нетопыри давно перенацелили тяжёлые бронзовые стволы с уничтоженного правого крыла на левое и оставшиеся группы в центре. Но, кажется, миномётного обстрела уже не требовалось.
Над их головами на берег Волги выходили один за другим отряды. И их было не перечесть.
По центру стоял полк бородачей в серых меховых накидках. Они сжимали копья, рогатины, лу́ки. И выли, задрав головы, так же, как Чародеева стая внизу, под берегом.
Справа от них были великаны в буром и коричневом. Медвежий мех был только на десятниках и сотниках, не всем было дозволено носить его на доспехе, не каждый успел заслужить милость предка, убив лесного богатыря на охоте один на один. Но ревели и рычали они одинаково. И их было много.
Слева в отрядах оказалось больше стрелков и тех, кто был готов мета́ть лёгкие копья, сулицы, вязанки которых были приторочены за спинами. Мех на них был огненно-рыжий, и воины эти отрывисто тявкали, славя и веселя Старого Ли́са. Который наверняка был бы доволен такой победой, когда среди его правнуков ни один не был убит или хотя бы ранен.
Полки́ продолжали выходить, выстраиваясь на кромке обрыва. Случись что — их волна, хлынувшая вниз, смела бы не только несколько тысяч булгар на льду великой реки, но и каменный город на далёком противоположном берегу. Им не было числа. К волчьему вою, медвежьему рыку, лисьему тявканью добавлялись трубный рёв Лосей, ворчание и визг Росомах, шипение Рысей, уханье Филинов и Сычей, клёкот Орлов и Беркутов.
За спиной Чародея на берег Итиля по его зову вышел Русский Лес. Весь разом. Огромный, могучий, таинственный, дремучий и неодолимый ни в этом времени, ни в каком другом. Показав Степи часть своей силы, что скрывали заснеженные поля, низкие, до самой земли свисавшие чёрные лапы е́лей, прятали в листве тысячелетние дубравы. Той силы, которой не могли понять и от этого боялись уроженцы равнин, пустынь и прерий. Которым за каждым деревом, под каждой веткой мерещилась смерть. Или не мерещилась.
— Я, Всеслав, — начал было великий князь, едва чуть утихли звуки над берегом. И посмотрел на толмача.
Бедолага рыскал глазами по краю обрыва, крутя головой, глядя на бесчисленное воинство, будто выросшее из-под снега. Рысь наклонился к нему ближе и деликатно кашлянул. Хотя явно хотел пнуть или отвесить леща. Но озаботился, видимо, торжественностью момента, решив её не нарушать.
Переводчик подскочил, как от удара кнутом, и вытаращился на Чародея. Он впервые за долгую жизнь пропустил слова́ нанимателя. Это было серьёзное нарушение должностных обязанностей, конечно. Правда, судя по его бледному лицу и вытаращенным глазам, он и имя собственное сейчас вспомнил бы не сразу.
— Я, Всеслав, — размеренно и плавно повторил жуткий вождь русов, отведя глаза от трясшегося бедолаги лишь после того, как тот начал «синхронить».
— Своим словом, волей Богов, призвав в свидетели Солнце, Небо, Лес, Землю и Воду, принимаю под руку эти края и люд, их населяющий. Я клянусь хранить и оберегать покой и мир на этой земле, делать всё для того, чтобы ваши дети росли здоровыми, в мире и достатке. Я, тот, чья воля и сила простёрлись от ледяных гор Севера до жарких морей Юга, спрашиваю вас, храбрые и честные воины Востока! Идёте ли вы под руку земли с именем Русь добром и собственной волей? Клянётесь ли в верности мне? Даёте ли слово мужчины в том, чтоб слушать меня и тех, кто говорит от моего имени?
Трижды прокатилась волна тысяч голосов. Над белым простором широкой Волги. Над её высокими берегами. Над головами всего бесчисленного воинства Чародеева. Над подмерзавшими лужами крови тех, кто клятвы не давал.
— Народ Булгар принял твою волю, о Всеслав, — без особой необходимости перевёл толмач.
— Здесь и сейчас, на глазах каждого из нас, случилась, я очень на это надеюсь, последняя казнь тех булгар, кто поноси́л Русь и осмелился поднять на неё оружную руку! — полетел коленопреклонённым войском глас Чародеев. И эхо от него, будто сдвоенного, разлеталось над Волгой в обе стороны. — Здесь и сейчас каждый из нас услышал и запомнил навеки слова братской клятвы, сказанные народом Булгар. Посему нарекаю я град, что стоит на высоком берегу за вашими спинами, перед лицом моим, Казанью! И быть ему цветущим, богатым и славным на тысячи лет, пока живут в мире и дружбе народы наши!
