него ваши насмешки, но и примирить его с самим собою, ибо подозреваю, что ему немного не по себе, и, кроме того, мне необходимо попросить у него прощения за то, что он подвергся своеобразному эксперименту. Да, джентльмены, в комнате, отведенной нашему другу, действительно, происходит нечто странное и необъяснимое: у меня в доме есть портрет, обладающий таинственной силой, и с этим портретом связана одна в высшей степени любопытная история. В силу целого ряда обстоятельств этот портрет представляет в моих глазах известную ценность, и хотя на меня неоднократно находило искушение его уничтожить, ибо он порождает странные и неприятные ощущения у каждого, кто его видит, я все же не мог заставить себя принести эту жертву. Я сам не люблю смотреть на этот портрет; его боятся также все мои слуги. Я отправил его поэтому в отдаленную, почти всегда пустующую комнату и велел бы занавесить его на ночь, если бы не наша беседа и не насмешливые разговоры по поводу комнаты с привидениями, побудившие меня оставить его на обычном месте, с целью выяснить, произведет ли он какое-нибудь впечатление на человека нового, незнакомого с его историей.
Слова баронета изменили общее направление мыслей. Всем не терпелось выслушать историю таинственного портрета; я проникся к ней таким интересом, что позабыл обидеться на эксперимент, которому радушный хозяин подверг мои нервы, и присоединил свой голос к голосам тех, кто просил баронета поведать нам эту историю. Так как утро было бурное и ненастное и о том, чтобы выйти наружу, не могло быть и речи, наш хозяин обрадовался возможности чем-нибудь поразвлечь общество. Итак, придвинув свое кресло к камину, он начал.
Таинственный незнакомец
– Много лет назад – я был тогда молодым человеком и только что вышел из Оксфорда – мои родители послали меня для завершения образования в довольно продолжительное путешествие. Я полагаю, что их старания привить мне житейскую мудрость окончились неудачно. Итак, они отправили меня повидать свет и людей, надеясь, что я наберусь мудрости естественным путем. В конце концов, видимо, по этой именно причине девять десятых наших молодых людей посылаются за границу. Странствуя таким образом, я на несколько дней остановился в Венеции. Романтический дух этого города привел меня в восхищение; меня захватила атмосфера приключений и любви, царившая в этом мире гондол и масок; меня пленяли сверкающие томные глазки, из-под вуали игравшие моим сердцем, и я убедил себя, будто задерживаюсь в Венеции ради изучения ее жителей и их нравов, в чем, в конце концов, мне удалось убедить и моих друзей, а это было мне на руку.
Я всегда испытывал склонность к людям со странностями в характере и поведении; мое воображение было до такой степени полно романтическими образами Италии, что я неизменно пребывал в ожидании каких-то необычайных событий. В этом городе – городе-сирене, городе-русалке – решительно все отвечало подобному настроению духа. Я поселился на Canale Grande, в великолепном меланхоличном дворце – некогда резиденции могущественного вельможи, – пришедшем в упадок и запустение, но полном следов былого величия. Среди собратьев по ремеслу мой гондольер был, пожалуй, одним из наиболее ловких и расторопных; он обладал живым характером, был весел, сметлив и, подобно всем своим сотоварищам, скрытен, точно могила; впрочем, правильнее было бы сказать, что он умел оберегать тайны от всего света, за исключением своего господина. Он не прослужил у меня и недели, а успел посвятить меня во все любовные шашни венецианцев. Мне нравились тишина и загадочность города, и, увидев порой из окна черную, таинственно скользящую в сумерках гондолу с едва мерцающим огоньком фонаря, я прыгал в собственную зенделетту и подавал знак к преследованию. Но, вспомнив о проказах юности, – сказал баронет, сам себя останавливая, – я отклонился от нашей темы. Итак, перейдем к делу.
Я довольно часто посещал кафе под аркадами обширной площади Св. Марка. Тут в теплые летние ночи, когда всякий итальянец живет вне дома до самого утра, я нередко подолгу просиживал за мороженым. Сидя здесь как-то вечером я обратил внимание на группу итальянцев, расположившихся за столиком на противоположном конце зала. Их беседа лилась весело, непринужденно и отличалась свойственной итальянцам пылкостью и оживленной жестикуляцией. Среди них находился, впрочем, молодой человек, который, казалось, не принимал участия и не находил удовольствия в общей беседе, хотя и силился вникнуть в ее содержание. Он был высок, строен и обладал чрезвычайно располагающей к себе наружностью. Лицо было красивое, тонкое, но изможденное и свидетельствовало о душевной усталости. Копна черных блестящих вьющихся волос создавала контраст с крайней бледностью лица. Лоб его был отмечен печатью страдания; заботы избороздили его лицо глубокими морщинами (заботы, а не возраст, так как было очевидно, что он совсем молод). Его взгляд был выразителен и полон огня, но дик и изменчив. Незнакомца, казалось, мучили странные фантазии или страхи. Несмотря на усилия сосредоточиться на беседе друзей, он время от времени, как я заметил, медленно поворачивал голову, бросал через плечо стремительный взгляд и затем резким движением придавал голове ее прежнее положение, точно взгляд, его натыкался на нечто ужасное. Это повторялось приблизительно через минуту, и он, по-видимому, едва успевши оправиться от одного потрясения, начинал готовиться к встрече с другим.
Пробыв некоторое время в кафе, компания, о которой я только что говорил, уплатила по счету и удалилась. Молодой человек покинул зал последним; я заметил, что уже в дверях он еще раз оглянулся. Я не мог побороть своего влечения, встал и последовал за ним – я был в том возрасте, когда в нас легко воспламеняется романтическое чувство любопытства. Громко разговаривая и смеясь, итальянцы медленно шли под аркадами. Пересекая Пьяцетту, молодые люди остановились посреди площади, чтобы полюбоваться чудесной картиной. Была одна из тех лунных ночей, которые так ярки и так чудесны под ясным небом Италии. Лунные лучи заливали потоками света стройную колокольню св. Марка, роскошный фасад и вздымающиеся ввысь главы собора. Компания восторженно выражала свое восхищение. Я не отрывал глаз от незнакомца. Он один, казалось, был рассеян и углублен в свои мысли. Я заметил тот же необыкновенный, как бы украдкою брошенный взгляд через плечо, который привлек мое внимание еще в кафе. Компания двинулась дальше; я последовал за ней; они направились через проход, известный под названием Брольо, повернули за угол Дворца Дожей и, сев в гондолу, исчезли во мгле.
Внешность и поведение молодого человека запали мне в душу. В его наружности было нечто, пробудившее во мне исключительный интерес. Через день или два я
