книг. Я сложил все назад и снова закрыл конфетную коробку. Все это я выложил на стол, и кучка вещей оказалась до смешного мала, так что мне пришлось еще раз осмотреть комнату — не забыл ли я чего. Ну конечно, книги! Кроме молитвенника ему принадлежали еще: «Selecta Pietatis Exercitia»[17], затем французско-словацкий словарь, томик избранных стихов Рильке, «Обряды пасхальной недели» и книжечка с золотым обрезом, в которой, правда, не хватало нескольких страниц (титульная страница тоже была вырвана). Когда я ее открыл, из нее выпал листок бумаги, а на нем было одно из стихотворений Рильке:
Сосед мой, Бог, ведь я не без причин
тебя в ночи тревожу громким стуком,
но лишь тогда, когда совсем ни звука
из комнаты, где ты один.
Быть может, в чем-то у тебя нужда,
там ни души, а твой стакан порожний?
Я начеку. Дай знак, хотя б ничтожный —
приду всегда.
Меж нами только тонкая стена
по воле случая, но если чей-то рот —
твой или мой — вдруг кликнет, то она
неслышно упадет,
распавшись на щиты:
портреты, на которых ты.
Перед тобою как молва — твои же лики,
и если вдруг во мне проснется свет,
которым глубь моя тебе пошлет привет —
он раздробится по окладам в блики.
А дух мой, обессилевший насквозь, —
безроден, если он с тобою врозь.[18]
Стихотворение было напечатано на машинке, строки, расположенные очень густо, почти соприкасались друг с другом, но все равно два последних стиха не поместились и оказались на обратной стороне. Под ними было приписано рукой:
Это выглядело так, будто имя Рильке было связано со значками, которые, как мне показалось, указывали на какие-то церковные обряды и молитвы. Полистав книжку, я увидел, что они вставлены в тексте то тут, то там.
Я закрыл книгу и снова оглядел комнату. Что я еще забыл? Зимнее пальто может пока повисеть в шкафу. Остальные вещи я затолкал в портфель и был очень удивлен, что туда все поместилось. Портфель я поставил к дверям, словно Йожо в любой момент мог за ним прийти. Но у меня было такое ощущение, будто я сам собираюсь куда-то уехать.
Вскоре я снова нагнулся за портфелем. Какой же я дурак! Йожо приедет и рассердится на меня еще больше, увидев, что в его отсутствие я все собрал и смирился с его уходом. И действительно возьмет свои вещи и уйдет.
Правда, теперь ему и так придется это сделать, поскольку квартирная хозяйка его тут больше не потерпит, сказала же она, что стоит ему только вернуться, как она тут же выставит его вон.
И если он вернется, я должен буду объяснить ему позицию хозяйки!
Пусть хозяйка делает, что хочет, я в это вмешиваться не собираюсь. По мне, так пусть живет тут, сколько ему нужно, а меня и так скоро здесь не будет. Я взял портфель и разложил его вещи туда, откуда их достал. По мне — пусть живет тут. А я и так отсюда съеду. Но то, что сказала хозяйка, придется ему передать.
Ночью то и дело что-то тревожило мой сон: скрип калитки у соседей, шаги прохожего под окном, шорохи где-то на чердаке или в комнате.
Встал я ни свет ни заря. Не успел одеться, как пришла хозяйка. Она приоткрыла дверь и сначала сунула внутрь одну голову. — Вы уже встали? — Потом влезла в комнату вся целиком. Кивком ответила на мое приветствие и озабоченно на меня уставилась. — Пан Гоз, ну, скажите на милость, что ж это за человек такой?!
— Я тоже на него сержусь.
— Вот, видите. Этого нам только не хватало! Послушайте! Пан Гоз, не случилось ли чего?
— Не знаю. Что-то могло помешать ему вернуться.
— Серьезно? Я всю ночь думала, и в голову приходило самое плохое.
— Бросьте! О самом плохом даже не думайте.
— Лишь бы нас не забрали!
— Еще чего! Вы и не знаете ни о чем. Он был всего лишь у меня в гостях, и вам о нем, может быть, ничего не известно.
Она немного успокоилась. — Пан Гоз! Он ведь и в домовой книге не был записан.
— Вот видите! Вы о нем и не слышали никогда!
— А с вещами его что сделаете?
— Не знаю. Подожду еще. А там видно будет.
Я решил поехать в Бруски.
Но сначала надо было показаться в Братиславе, поскольку перед праздниками я договорился о встрече с профессором по поводу моей дипломной работы. Пришлось ждать его битых два часа. Наконец, мы увиделись с ним в коридоре. К моей работе у него было лишь несколько мелких замечаний, в целом она ему понравилась. У меня сразу поднялось настроение. Немного повеселевший, я поспешил на вокзал. По дороге мне пришло в голову, что я не поздравил Эву и ее родителей с праздниками — хотел было к ним заехать, но Йожо спутал мои планы, и я решил исправить это сейчас. Купил Эве носовые платки, а ее маме коробку конфет, пусть видят, что я о них не забывал. Старику я не купил ничего, хотя и собирался, даже присматривался к бутылке боровички, но потом передумал. Все-таки нельзя оставаться совсем без денег!
Я пришел к ним как раз в тот момент, когда они ссорились. Эвин отец вернулся с работы и был недоволен обедом. Он подал мне руку и сказал: Привет, Матько! — А потом потихоньку вышел из комнаты.
Эва тоже со мной поздоровалась. Подавая мне руку, она, как я заметил, покраснела. Мне показалось, будто это заметила и ее мать и украдкой глянула сначала на Эву, потом на меня.
Я объяснил, что хотел заехать к ним еще до праздников, но не смог. С самого начала меня так и подмывало выложить, ради чего я приехал сегодня, но не хотелось их сразу пугать. Я достал подарки, которые показались мне сейчас намного скромнее, чем тогда, когда я их покупал, но что поделаешь, от студента многого ждать не приходится. Однако обе они и так были приятно удивлены. Эва опять покраснела. И чтобы избежать благодарностей, я сразу же перевел разговор на Йожо.
Они не могли поверить
