Читаем без скачивания Котов обижать не рекомендуется - Елена Михалкова

В голосе старика прорезались жалобные, плачущие ноты, и девушка заставила себя прислушаться к его речи. Отчим жаловался на соседа, который с утра до вечера слушает музыку. Это сводит его с ума! И кто-то скребется по ночам за окном, царапается в стекло. Кто может здесь быть, на восьмом этаже? То-то и оно, Светочка, то-то и оно! Подумай сама, кто. А ты легко одета, не простудишься? Там ведь снова метет. Ему слышно, как завывает по ночам. И дорожки снова не чистят, он видел сугробы своими глазами.

Господи, подумала Света, как же я его боялась. Но не отдавала себе отчета в том, насколько сильный ужас он мне внушал. Наверное, подсознательно я понимала, чего он хочет. Он сам, может, не осознавал этого, и уверял себя, что всего лишь учит жизни глупую непослушную девчонку.

Почему я ничего не говорила матери? Потому что нечего было рассказывать? «Вадим Петрович кричит на меня. Вадим Петрович странно смотрит, и мне не по себе от его неподвижного взгляда». Или меня терзал страх, что она еще глубже уйдет в свой кокон? Заполонит всю комнату фарфоровыми статуэтками, вообразит, что ее дочь – одна из них. Тогда она смогла бы стирать с меня пыль, держать подальше от края полки и ни о чем не переживать.

Какие же больные были эти два года. В самом деле, как абсурдный сон, в котором бежишь – и не можешь сдвинуться с места. Мы все болели – и мама, и я, и он, наверное, тоже болел. Только мама уходила в свой фарфоровый мир, я взрослела и мечтала сбежать из дома, а он с каждым разом все больше терял над собой контроль. И неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не Дрозд.

Если бы не Дрозд…

Света вглядывалась в ноющего старика, подбирающего пальцем рассыпавшееся печенье, и не узнавала в нем мужчину, который дождался ее в тот день из школы и загнал на кухню. Нет, не загнал, она сама зашла. Он к ней и пальцем не прикасался. Но как-то всегда получалось, что она оказывалась там, где ему удобнее было ее учить.

К чему он придрался тогда? Никак не вспомнить. Странно, что память, сохранившая все звуки и образы того дня, потеряла ниточку, с которой все началось. Кажется, у нее была слишком короткая юбка.

«Ты выглядишь как сама знаешь кто!»

Света провалилась в прошлое. Она снова стояла у стены, а отчим кричал ей, что она похожа на сама знаешь кого.

На кого? О чем он говорит?

Жара, пыль… Воздух словно слеплен из горячих комьев. Один вздох – один ком. Муха обессиленно жужжит под потолком. Небо за окном как выгоревшая простыня, болтающаяся на белой веревке, которую протянул за собой самолет.

Сбежать бы в небо! Выскочить прямо в окно и помчаться по этой слабо свитой веревке, подобно акробату балансируя на бегу. Только бы подальше отсюда!

От красномордого человека, стоящего перед ней, неприятно пахнет. Поношенной одеждой, потом и чем-то еще – наверное, злобой. Она отводит глаза… И сразу, наотмашь, получает:

«Смотри на меня!»

Он кричит, кричит, кричит… Что удочерил ее, что она должна быть ему благодарна, что мать ее распустила. Муха жужжит все громче и громче, словно повторяет за ним.

«Ты что – тряпка?! Мямля? Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!»

«Отвечай мне! Тряпка! Что ты молчишь?! Боишься? Говори, боишься?! Знаешь, что виновата, да?»

Света пытается ускользнуть, но крепкая рука прижимает ее за плечо, словно прибивает молотом к стене.

Из-за его воплей, из-за его дурного запаха, из-за голода и духоты, из-за месячных, начавшихся накануне, она окончательно перестает соображать. Она не понимает, что происходит. Голова тяжелеет, перед глазами начинают мелькать темные пятна. Они милосердно заслоняют его лицо, но их становится все больше и больше. Света хочет сказать, что ей нужно лечь, но губы ее шевелятся беззвучно. Ее горло не рождает даже писка. Она не в силах ничего выговорить – и это наваждение потери голоса будет потом преследовать ее много лет при каждом раздающемся рядом крике.

«Слушай меня! Ты нарочно это надела, чтобы все на тебя пялились!»

Теперь он орет ей прямо в лицо, но отчего-то шепотом. Широко разевает пасть и выплевывает слова по одному, как пули из пистолета. Можно ударить его, оттолкнуть, но он держит ее так крепко, что она понимает – бесполезно.

Что? Юбка? Голые ноги? Непотребство?

Почему он должен ее наказать? За что???

Он тянет к ней руку. Туда, к нижнему краю юбки, где светится кожа, успевшая чуть-чуть даже не загореть, а лишь порозоветь под майским солнцем. Его движение кажется ей замедленным, как в воде, хотя на самом деле он замахнулся быстро. Он не собирался к ней прикасаться. Он собирался ударить.

Но его ударили первым.

Потом Света так и не смогла вспомнить, почему она забыла закрыть входную дверь, когда вернулась из школы. Наверное, из-за усталости и тянущей боли внизу живота, мучившей ее со вчерашнего дня. В чем бы ни заключалась причина, дверь осталась открыта. И Дрозд, забежавший к ней за своими книгами, вошел в квартиру.

Конечно, они не услышали его шагов. Что можно было услышать в том оре? Спустя много лет Света поняла, что и жужжание мухи ей тогда послышалось. Она всего лишь мысленно дополнила звуком изображение – черную мельтешащую точку под потолком.

Дядя Вадим не упал. Он был здоровый и крупный мужчина, ростом хоть и ниже Лешки, но в два раза шире в плечах и куда тяжелее. Их можно было сравнить с боксером и бегуном. В драке исход сражения был бы предрешен.

Но драки не было.

Был лишь перепуганный, тяжело дышащий мужчина, пытавшийся прийти в себя. И долговязый подросток с крепко сжатыми кулаками, побелевший от ярости. «Ты хотел, чтобы она дала тебе сдачи? – орал Дрозд. – Так на! Получай!»

В какой-то вспышке предвидения Света внезапно поняла, что сейчас произойдет. Кулак Дрозда врежется в это отвратительное лицо с глазами навыкате, точно в переносицу. Раздастся хруст. Отчим рухнет на пол безжизненной грудой – и больше не встанет.

Проклятие немоты, наложенное неизвестно кем, слетело с нее, и Света дико, во весь голос закричала. Ей показалось, что дом вздрогнул от ее безумного крика. Горло сразу начало саднить, точно по нему провели наждачной бумагой.

Но кулак Дрозда отклонился от цели и задержался ровно настолько, чтобы Вадим Петрович успел дернуться влево. Лешка ударил не по его лицу, а по стене. Брызнула кровь, и Света снова вскрикнула. Но на этот раз из ее горла вылетел только хрип – связки не выдержали напряжения.

Тогда-то Дрозд и улыбнулся. Но не ей, а мужчине, жавшемуся к стене. И вытер о его футболку кровь с разбитых вдребезги костяшек.

На следующий день Вадим Петрович исчез из их дома.

…– Светочка, играет без конца! Невозможно находиться дома, все время эти звуки.

Света вздрогнула, выныривая из воспоминаний, и посмотрела на кудахчущего старика.

– Какие звуки, Вадим Петрович?

– Я ж тебе говорю! Играет у него, у соседа. Вот и сейчас тоже!

Света прислушалась. Издалека действительно доносилась музыка. Через два этажа от них Фредди Меркьюри пел, что они чемпионы.

Эта же музыка играла тогда в машине, когда она ехала к нему в больницу.

Конечно, позвонили именно ей – больше у него никого не было. Она слушала деловитые фразы: перелом шейки бедра, долго пролежал на морозе, обморожение… Ей хотелось бросить трубку или крикнуть, что это не ее дело, что пусть бы он вообще сдох там в снегу, что он ей никто. Но деловитая девушка все говорила, и Света все слушала, а Фредди Меркьюри все пел о победителях.

Сначала она не собиралась к нему. Потом приняла решение: нет, все-таки поедет – и плюнет ему в лицо. Выскажет все, что нужно было сказать много лет назад. И окончательно избавится от страха перед орущими на нее людьми, который до сих пор преследует ее.

Она ехала отомстить – первый раз в жизни.

А потом увидела старика на больничной койке. С глазами навыкате, как у соседского бульдога. С перепуганным изможденным лицом в красных прожилках.

Он боялся ее – и ждал.

Боялся.

Он ее боялся.

Как только Света это поняла, внутри нее остановилась машинка, генерировавшая ненависть. Ненавидеть можно лишь того, кто сильнее.

Наверное, она все-таки ушла бы. Если б он сказал ей хоть что-нибудь. Но старик только несколько раз открыл и закрыл рот, как рыба, глотающая воздух, а потом потянул на себя одеяло, пытаясь спрятаться от ее взгляда. Это выглядело так жалко, так по-детски, что Света тяжело вздохнула.

Графу Монте-Кристо легко было мстить. Его враги были знатны, богаты и наделены властью. Попробовал бы он воздать им по справедливости, если б увидел их прикованными к постели, нищими, всеми забытыми, больными. Что он делал бы тогда, этот несчастный граф?

Света обернулась к медсестре:

– Когда вы его выписываете?

…– Ты бывай у меня почаще, – бормотал Вадим Петрович на прощанье.

– Я приеду через месяц. Как всегда.

– Почаще, почаще. С тобой поговорил – и музыку эту поганую почти не слышу. А через час они снова начнут! У, суда на них нет!