class="p1">И шапка у него новая, и сапоги, что сафьянные, что валяные — сверху донизу одел своего верного слугу князь, снабдил припасом да и отправил на полуночь.
Из Москвы выехали с верховыми, что всю дорогу скакали справа и слева от возка с иноком Меркурием, время от времени меняясь, чтобы погреться в санях или даже в возке, где стояла жаровня.
Инока Меркурия везли на покаяние аж в Кириллов монастырь, к Белу-озеру, на Шексну. Почему туда? Так преподобный Кирилл, когда помирал, вверил попечение обители сыну Донского, Андрею Дмитриевичу Можайскому, вот и везут, так сказать, по-семейному — еще месяц назад Меркурия звали Иваном Андреевичем и был он удельным князем. Но умышлял на братьев своих двоюродных Василия и Дмитрия, ковы строил да злобствовал, потому и пострижен насильно и сослан в дальний монастырь под надзор игумена Трифона.
Сквозь Москву тогда многие бояре со своими воями да послужильцами шли на заход, на Смоленск и дальше, в подмогу князю Дмитрею Шемяке, так что появление Ивана Можайского с дружиной никого не удивило — разве что он ехал на восход, но мало ли, какие у князей дела. Встретил его Василий Васильевич по-княжески — на пиру всю дружину знаменитыми московскими наливками потчевали, потчевали, да и упоили. Потом растащили по горницам, попутно избавив от оружия вплоть до засапожников, да уложили спать за крепкими затворами. А самого Ивана Андреича Фомка Хлус да Илюха Головня ночью растолкали и под белы руки довели до думной платы, освещенной неверным дрожащим светом дюжины свечей. Можайский князь, хоть и ругался, и страшными карами угрожал, но как увидел посеченную рожу Волка, ничего доброго не предвещавшую, так и замолк.
— Скажи мне, братец, — начал тогда Василий Васильевич тихо-тихо, так, что Иван весь напрягся и подался вперед, чтоб услышать, — тебе корзно[i] плечи не жмет?
— Не жмет, — несколько растерянно ответил можайский властитель.
— А притолоки в твоем тереме не низковаты?
— Нет…
— А то гляди, можно ведь и на голову укоротить, — зловеще уставился Ивану в глаза великий князь.
— Да что ты несешь? — вскрикнул было Иван, да от волнения дал петуха и даже как-то сжался, став меньше и младше брата, коего был лет на пять старше.
— То не я несу, а бояры твои, да кое-кто из московских, да галицких, да недобитки шуйские. На-ко вот, почитай.
На столе появился десяток допросных листов, которые Илюха помнил с розыска, недавно учиненного Хлусом.
Андреич шагнул к столу, взял один, другой, схватил третий, заголосил горячечно:
— Поклеп! Поклеп и клевета! Оговор!
— Поклеп, говоришь, — печально усмехнулся Василий Васильевич, — мне что, тебя с очей на очи с видоками ставить, как последнего татя? Они ведь все под крестное целование подтвердят.
И сник князь можайский, а из соседней палаты уже выходили иноки для чина пострижения, и зазвучал тропарь:
— Объятия Отча отверсти ми потщися, блудно бо мое иждих житие, на богатство неиждиваемое взираяй щедрот Твоих Спасе, ныне обнищавшее мое да не презриши сердце. Тебе бо Господи, во умилении зову: согреших, Отче, на небо и пред Тобою.
А потом новопостриженному иноку Меркурию объявили волю митрополита Ионы — пребывать на покаянии в Кирилловом Белозерском монастыре. И приставом с ним отправили Илюху — все равно к Студеному морю ехать, вот по дороге заодно и довезет. Так что сын боярский не увидел ни нового наместничества вместо Можайского удела, ни разрядов по Берегу, где по слову князь-Василия устраивали службу по-новому, ни даже посольства от Седи-Ахмата.
Новости эти догнали его в Ярославле, в гостях у Александра Федоровича Брюхатого. Вернее, у великокняжеского наместника Ивана Чешка — княжество Ярославское Брюхатый продал Василию Васильевичу за ежегодную выплату серебром, чем князь-Александра был весьма доволен.
— Так малую вотчину я себе оставил, — не чинясь, потчевал великокняжеского посланца бывший ярославский владетель, а ныне вроде как боярин, — а все заботы скинул.
Илюха спрятал улыбку в бороду — ловко князь-Василий уделы прибирает, у кого за измену, у кого вот так выторговывает. Да и Шемяка тоже вместо князей наместников ставит, оба идут витовтовым путем. Оно для государства лучше, прямая воля князя сверху донизу, да только не по старине. Хотя Брюхатый вполне доволен.
— А сыну что оставишь?
— Данилке-то? Так я его учиться определил, туда же, где рынды. Выучится, место при великом столе займет, наш-то род от Всеволода Большое Гнездо идет, подревнее Гедеминовичей!
Илюха опять сдержал смешок — ох, не любит князь-Василий местничества! На нескольких бояр, кто этого не понял и спорить начал, кому выше сидеть, опалу возложил и в дальние города отправил. Так что как у Данилки повернется, еще бабушка надвое сказала. Хотя паренек шустрый и любопытный — Головня запомнил его по той самой рындецкой сколии, где о своих путешествиях рассказывал. Василий Васильевич повелел, чтобы ученикам в Панэпистемии и в Политекнио про дальние страны рассказывал тот, кто там бывал. Ну, не про все, но хотя бы про немецкую да фряжскую землю, про Царьград, про Персию, потому как дети вопросы задавать начинают, а кто лучше ответит, кто там был или кто только в книжке читал?
Поначалу Илюха среди рынд оробел — на лавках сидели сплошь княжата да великих бояр дети, не ему чета. Причем как московские, так и смоленские, полоцкие, тверские, брянские, галичские, рязанские… Но потом справился, рассказал и как по морю плавали, и как с разбойными людишками бился, и каковы нравы в тех городах, где побывал. Цельную неделю кажен день приходил, столь многое он, оказывается, запомнил и столь многое хотели ученики узнать, совсем его вопросами замучали.
— Так что, Илья, чего зря надрываться, коли васильевы наместники, чашники да путные бояре все управят? А я отдохну, — и бывший князь ярославский заколыхался обширным пузом.
Провожать Илюху в дальнейший путь явились и сам Чешок, и недавно вышедший из рынд помощник его Иван Гвоздь-Патрикеев. По сравнению с лучащимся сытой радостью Брюхатым выглядели они неважно — уставшие, с тенями под глазами да невеселые. Их тоже великий князь нагрузил, все княжество по-новому обустроить, поделить на уезды и волости, поставить тысяцких да уездных голов, к ним судей и доводчиков…
— Башка кругом, — тихонько пожаловался Гвоздь.
— А чего ж все сразу, и под московскую руку приводить, и наново устраивать? — засомневался Илюха.
— А как князь говорит, чтобы два раза не вставать. Все равно перебаламутим все сверху донизу, так пусть уж сразу.
— Ну, помогай Бог.
— И тебе доброй дороги.
По иванову пожеланию дорога до Вологды пролетела в шесть дней, но в самом городе караван застрял
