Читаем без скачивания На кругах времен (Сборник) - Юрий Греков

Он нажимал кнопку пальцем, колотил по ней кулаком. Пока, наконец, понял, машина не работает.

И тогда Иван Жуков заплакал.

Глава третья

Мальчишки играли в орлянку. Вдруг кто-то крикнул: «атас!». Но было поздно. Учитель навис над сиротливо желтевшей в пыли монетой. Мальчишкам показалось сгреб ее вместе с целой горстью пыли. Но на самом деле учитель только чуть-чуть погрузил кончики пальцев в пыль, чтобы поднять монету. На лице его мелькнула тень то ли равнодушия, то ли разочарования. Он было хотел выбросить монету, но педагогический такт вынудил его сунуть ее в карман. Погрозив мальчишкам пальцем, учитель зашагал дальше и, только свернув за угол, вынул из кармана монету и снова внимательно оглядел ее с обеих сторон. Taк и есть обыкновенный золотой сестерций императора Септимия Севера. Совсем новенький. Учитель с долго сдерживаемым раздражением швырнул сестерций в придорожную канаву и зашагал дальше. Надо же, — сердился он на себя, — взрослый человек, а размечтался, как начинающий собиратель. Да, однажды ему невероятно повезло, такое бывает раз в жизни, и думать, что невероятная удача может повториться, абсурд. В прошлом году он отобрал на уроке у второгодника Иванова позеленевшую монету, которую тот выменял у такого же оболтуса на олимпийскую медаль. Оба менялы думали, что надувают друг друга: Иванов как выяснил учитель, считал, что за какую-то паршивую медаль выменял самую что ни на есть на стоящую вагонную пломбу.

Учитель на перемене и так и этак разглядывал позеленевший кружок, но под толстым слоем окиси невозможно было разглядеть ничего. Можно было, конечно, дождаться окончания уроков и на досуге заняться монетой. Но странное волнение, предчувствие, что ли, заставило учителя пойти в кабинет алхимии и попросить немного каленой кислоты. Отойдя в сторону, он положил кружок на подоконник и капнул из мензурки на зеленую поверхность. Зелень вскипела белыми пузырьками. Теперь нужно было сунуть монету под струю воды, но учитель не мог пошевелиться, одновременно стараясь устоять на подкашивающихся ногах и удержать рвущийся наружу вопль радости и удивления. На сером подоконнике, тускло проблескивая сквозь остатки окиси, лежало великое сокровище. Совершенно ясно можно было прочитать «З копейки» и ниже — «1958». Трехкопеечная монета пятьдесят восьмого года!

Так учитель халдейской истории Гай Петрович Сверливый стал обладателем редчайшей монете да что там редчайшей — единственной! Единственной во всем городе, а значит, и во всем мире. С тех пор он стал грозой мальчишек, игравших в орлянку. И каждый раз разочарование. Мальчишки играли какими угодно монетами — золотыми сестерциями, как сегодня, или наполеондорами, а то и вовсе ерундовыми мономаховскими копейками с рваными краями. Чеканка при Владимире Мономахе хромала, и вот теперь страдай — копейки эти рвут карманы, как бритвы. Давно пора изъять их из обращения, — раздраженно думал Гай Петрович, сознавая, однако, в глубине души, что вся вина мономаховских гривенников, впрочем как и драхм, сестерциев, луидоров и прочих монет, испокон веков обращающихся в городе, е том, что они — что угодно, только не столь желанные его сердцу сердцу истинного собирателя — трехкопеечные монеты.

Гай Петрович уже научился стойко переносить удары судьбы, то и дело представавшей перед ним в образе конопатых и не конопатых мальчишек, игравших в орлянку. Но то, что он увидел, свернув за угол, окончательно испортило ему настроение — и ближайшим следствием этого должно было стать резкое падение успеваемости по халдейской истории. Причиной двоек, предстоявших ни в чем не повинным троечникам, была сцена, а вернее один из участников сцены, открывшейся перед Гаем Петровичем на углу Училищной и Магазинной. На этом углу стояли двое. Один — совершенно незнакомый Сверливому чернявый парень с каким-то потерянным лицом. Это Гая Петровича не удивило, поскольку собеседником парня был хорошо знакомый ему человек. Даже если бы не сверкавший под солнцем золотой лавровый венок, слегка сбившийся набок, Сверливый все равно издалека бы узнал участкового центуриона Хрисова. А тут до Хрисова было всего несколько шагов, и Гай Петрович отчетливо расслышал, как незнакомый парень с отчаянием сказал:

— Да, домой я иду, товарищ сержант!

— А говорил, что знаешь, кто я такой!-торжествующе мотнул подбородком центурион. — Boт и попался. Даже фамилию мою не знаешь!

— Да знаю я, Хрисов вы!-уныло огрызнулся парень.

— Верно, — удивился центурион. — А что же ты путаешь? Э, да ты часом не пьяный?

Эта фраза была последней, которую расслышал Гай Петрович, свернувший в переулок Пять Углов, чтобы избежать неприятной встречи.

В прошлом году Гай Петрович на квартальной перестажировке коммунальных служащих имел неосторожность вкатить Хрисову двойку за незнание Кодекса Хамураппи, что задержало на целых две недели производство Хрисова из декурионов в центурионы. Конечно, он вполне мог бы вывести и тройку, тем самым осчастливив будущего центуриона. Но Гай Петрович предпочел осчастливить себя: двойка, поставленная Хрисову, была юбилейной-десятитысячной. Так в который раз осуществился принцип: кто-то теряет, а кто-то находит. Хрисов потерял двухнедельную разницу в зарплате, а Сверливый получил медаль комбината коммунальных предприятий «За ретивость на ниве просвещения».

А месяца через два Сверливый встретил Хрисова. Вернее, не встретил, а увидел его на противоположном тротуаре. Гай Петрович спокойно мог бы пройти мимо, и тогда ничего не случилось бы. Но теплое чувство шевельнулось у него в душе — ведь именно .благодаря этому человеку он заработал долгожданную медаль. И ему захотелось заговорить с ним, сказать что ни будь приятное. И Гай Петрович свернул к противоположному тротуару.

— Здравствуйте, Хрисов! Я вас сразу узнал.

— Я вас тоже, — буркнул центурион, и брови его под низко надвинутым форменным золотым венком угрожающе сдвинулись.

Тут бы и уйти Сверливому, но нет, ему так хотелось сказать Хрисову что-нибудь приятное.

— Вам очень идет венок, — сказал он любезно. — Хотя еще больше пошел бы вашему мужественному лицу золотой урей.

— Это еще что? — насторожился центурион.

— Удивительно изящный головной убор. Его носят египетские фараоны, пояснил Сверливый и невольно отшатнулся -центурион налился багровой краской, хватил ртом воздух и рявкнул:

— Оскорблять?!

И в следующую секунду Гай Петрович почувствовал, что ворот его накрепко зажат в кулаке центуриона… Так, крепко держа ошеломленного Сверливого за ворот выходного пиджака, центурион потащил бедного учителя по улице, покрикивая время от времени: