— Он из приличной семьи?
— Живет с отцом.
— А мать? Где она? Развелись?
— Он о ней почти не говорит.
— Вы втроем отмечали?
— Вдвоем. Он был один. В Новый год.
— А что такое? Где его отец был?
Стах не знает толком. Ему не интересно — копаться. И с матерью он это обсуждать не планирует. Она сейчас найдет причины придраться, что у Тима семья неполная, неблагополучная, ребенку мало уделяют времени. Как будто у них дома лучше.
— Стах, почему ты молчишь?
Потому что это Тим. Уже пусть мать скажет: им не по пути, нечего общаться — и закроет тему. Хватит. Не надо Тима пачкать доводами.
Стах уставляется перед собой и без охоты признается:
— Я не хочу, чтобы ты плохо о нем думала. Или говорила. Мне это неприятно. Вот и все.
Мать трет шею рукой. Ей подозрительно, конечно, отчего он так скрытничает. Она говорит:
— Позови его в гости.
— Что?.. — Стах не верит ушам, уставляется на нее, как будто — и в нее не верит.
— Позови его в гости. Я хочу познакомиться. Можешь на выходных. В воскресенье. Я тогда к парикмахеру тебя на утро запишу.
Стах рассказал ей, чтобы запретила общаться. Чтобы было легче, чтобы снять часть ответственности за трусливый поступок с себя. А она говорит: позови его в наш дурдом, покажи ему это место, где находиться хуже нет.
— Аристаша, я только хочу знать, с кем ты общаешься, чтобы мне быть уверенной, что человек хороший. Если это так, тебе не о чем беспокоится, правда?
Она уже решила. Она теперь не отстанет.
Неплохо.
Никак.
Стах держит лицо.
— Я понял.
II
Так… Если Тим не согласится, мать что-то заподозрит — и не сразу, но запретит. Если Тим согласится, он вряд ли ей понравится. Скорее, она тут же, после его ухода скажет завязывать с этой их дружбой. В отношении Тима терять больше нечего — ну дурдом и дурдом. А если Стах подставится, даже если она увидит, что с ним делается, — это теперь все равно: он ведь ставит точку.
Стах ходит между стеллажей после первого же урока, дожидается Тима. Когда тот приходит, Стах пресекает его улыбку видом отстраненным и холодным. Руки в карманы, взгляд свысока. Он говорит, словно бросает вызов:
— Придешь ко мне на ужин в воскресенье?
Тим теряется. Несколько секунд осознает вопрос. Смотрит до странного робко. Но тянет уголок губ и слабо кивает. Тут до Стаха доходит. Как это прозвучало. Вся спесь с него слетает шелухой, и он опять смущается — и потому, что Тим согласился, и потому, что согласился — так.
— Это… мать хочет с тобой познакомиться.
— А… — можно проследить, как Тим медленно, едва заметно стихает. Отводит взгляд и смиряется: — Ладно…
Это слишком очевидно. Все, что происходит между ними, то, с какой честностью Тим к этому относится. Стах просто не понимает, что с его стороны — тоже никакого секрета, когда усмехается:
— Все-то хотят с тобой познакомиться… — и отводит взгляд, вспомнив о чем-то, что все еще режет, какое бы там решение он ни принял. — Шестьдесят седьмая квартира. К пяти.
Стах оживает и проходит мимо. Тим не понимает:
— Уходишь?..
— Да, — на повороте. Застывает на секунду: — До субботы.
— Чего?.. — Тим осторожно улыбается, будто ждет, что он шутит или ошибся.
— Физика же, — Стах делает вид почти правдиво-непоколебимый.
Возобновляет шаг. Слишком торопится уйти. Может, чтобы потрясенный, непонимающий взгляд и губы, разомкнутые в немом вопросе, не застали врасплох чувством вины.
III
Стах на автопилоте идет в их общие места — и в последний момент вспоминает. Ему некуда деться в свободную минуту, и все бесит, и все бесят, хоть берись за двустволку. Учебная неделя без Тима — это каждая секунда с ним, потому что из мыслей его не вытравишь.
Стах не знает, как это работает, пережил же он каникулы. Но тогда каникулы не значили, что все кончено.
Затея больше не кажется хорошей, а может, наоборот — потому и кажется, что отношения переросли в зависимость. Стах не знает. Он ничего не знает, он запутался. Он злится. Он не понимает, что с ним. Вернее, понимать не хочет.
IV
И на этой неделе Стах думает появиться в столовой. Хотя бы раз за четверть. Обедает вроде как с классом, когда на деле — в гордом одиночестве. Аппетит у него в последнее время хромает, и он в тарелке ковыряется едва ли активнее Тима. Тянет сблевать.
Он относит порцию почти нетронутой.
Всплеск.
Стах только успевает зажмуриться. Липко и холодно — капли бегут вниз, щекочет кожу под рубашкой. Кто-то опрокинул на него компот.
— Ой, рыжик. Как же так вышло?
Стах уставляется на старшеклассника больше пораженно, чем как-то еще.
Гогот. Шум в ушах. И Тим — на коленях. И тотальное бессилие.
А еще… злость. Но какая-то чужая. Холодная.
Стах выливает на обидчика содержимое собственного стакана в отместку. И под вопли учительницы на голову ему сверху еще тарелку опрокидывает. Для комплекта.
Его хватают за руку под гогот и ор. Обещают отвести к директору. Но эта злость — ледяная, инородная — не бушует, а разливается в нем. И он понимает явственно, что — наплевать. Морщится, снимая с пиджака размякший кусок абрикоса. Говорит ровно, вклиниваясь в чужие нотации:
— Восьмой «А». Сахарова — моя классная. Обращайтесь.
V
Учительница обращается. Уводит его одного. Десятый никто не трогает. Ну да, а что? Попробуй их потаскать — они как упрутся… Не дети. Здоровые лбы. Еще и выскажут.
Стах тоже какой-то нахал. Классной заявляет с порога:
— Мне липко. Дайте умыться.
— Ваш этот мальчик… — начинает учительница.
— Это что?.. — Сахарова пугается, как если бы к ней вбежали с вестью о ядерной войне. — Стах, что с тобой? Кто это сделал?
— А это вот спросите у… — смотрит на женщину, которая его привела.
— Галина Ивановна, — говорит она ему выразительно, таким тоном, словно он должен знать весь педсостав своей огромной гимназии.
— Она утверждает, что я ее десятиклассников обидел.
— Что же твоя мама скажет?.. — о, Сахарова заранее в ужасе. — Что же она скажет?..
— Он сначала компотом мальчика облил, а потом ему на голову…
— Что? — Сахарова включается. — Мой Сакевич? Вы серьезно?
— Можно умыться?
— Конечно, иди, — отпускает.
На все возмущения недоумевает: она этот класс курирует уже три года, никаких претензий к ребенку — учится на «отлично», из «приличной семьи». А сколько его мать всего для гимназии сделала…
VII
Стах умывается, пытается еще отстирать рубашку, но это бесполезно, конечно. Продумывает заранее, как объясняться…
Когда он возвращается, конфликт улажен. Сахарова переживает:
— Что же маме твоей сказать, Стах?.. Это что же делается? Мы с этим мальчиком еще поговорим. Но твою маму это вряд ли успокоит…
Почти двухметровый «мальчик» оценит. И потом тоже поговорит со Стахом. А то лучшего ученика защитили. Не какой-нибудь там двоечник Лаксин.
