Читаем без скачивания Почтальон - Дэвид Брин

— Какой такой «здравый смысл» надо было в нее вбить, а, Джордж? Логику бесцветных созданий, подающих еду самодовольным мужчинам у вас на Камасе? Или ей полагается открывать рот, только когда к ней обращаются, как тем несчастным, что влачат жалкое существование под властью холнистов на Рог-Ривер, а теперь и в Юджине? Вероятно, женщины из Корваллиса не правы, а еще вероятнее, совсем обезумели, но Дэна с подругами по крайней мере обеспокоена чем-то большим, нежели самой собой, и рвется ради этого большего в схватку. А вы, Джордж?

Паухатан уперся взглядом в пол. Гордон с трудом расслышал его ответ:

— Где это написано, что человек должен беспокоиться только о чем-то значительном? Когда-то я тоже бился за это: за идеи, принципы, страну. И где это все теперь?

Прищуренные глаза со стальным отливом были печальны, когда Гордон увидел их снова.

— Я кое-чему научился, представьте себе. Получается, что это ваше «большое» не способно отвечать взаимностью. Оно забирает, забирает — и ничего не дает взамен. Оно пьет вашу кровь, вытягивает из вас душу, пока вы хлопаете глазами, и ни за что не ослабляет хватку. Сражаясь за «большие идеалы», я лишился жены и сына. Они так нуждались во мне, но где там: я был далеко, пытаясь спасти мир! — Паухатан фыркнул. — Нет, теперь я сражаюсь ради своих людей, ради фермы — то есть за то, что помельче, что я могу удержать.

Гордон наблюдал, как сжимаются и разжимаются широкие, мозолистые руки Паухатана, как бы хватаясь за саму жизнь. До последней минуты ему как-то не приходило в голову, что этот человек способен чего-то бояться; теперь же Паухатан предстал перед ним, пусть на краткий миг, совершенно беззащитным. В глазах его горел страх, с каким редко можно встретиться.

Уже от двери, обернувшись, горец сказал, демонстрируя свой точеный профиль в колеблющемся свете сальных свечей:

— Мне кажется, я знаю, с чего выкрутасничает эта ваша дурочка. Поверьте, это не имеет никакого отношения к ерунде насчет «героев и негодяев», сколько бы она ни изводила на нее чернил. Остальные бабенки просто тянутся за ней — прирожденным лидером, который необходим в наше трудное время. Она так, походя, увлекла их, бедняжек, за собой. На самом деле она... — Паухатан покачал головой. — Она воображает, что действует из благородных, высоких побуждений, однако все сводится к простенькому объяснению... Ею движет любовь, господин инспектор! По-моему, она поступила так из-за вас.

Мужчины посмотрели напоследок друг на друга, и до Гордона дошло, что посещение Паухатаном отъезжающего почтальона вызвано чувством вины, которое теперь будет терзать его; владыке Сахарной Головы не хотелось оставаться единственным мучеником.

Гордон кивком простился с ним, принимая груз угрызений совести и связку писем.

Отойдя от теплого кострища, Гордон ощупью добрался до коновязи и тщательно проверил все постромки. Он остался доволен осмотром, хотя кони вели себя довольно беспокойно, еще не оправившись от дневной гонки. Позади остались руины города Ремоут и большого старого кемпинга Медвежий Ручей. Если они не сбавят скорость и завтра, то, согласно прикидкам Кэлвина Льюиса, вскоре после заката доберутся до Розберга.

Паухатан щедро-одарил отъезжающих провизией и не пожалел для них своих лучших скакунов. Северянам ни в чем не было отказа. Единственное, что оставалось для них недоступным, — сам несговорчивый Джордж Паухатан.

Ласково потрепав крайнего в ряду коня, Гордон побрел назад. Ему было по-прежнему трудно смириться с мыслью, что путешествие оказалось совершенно напрасным. Во рту еще чувствовался горький привкус поражения.

Мигающие ряды лампочек... Голос давно умершей машины...

Гордон невесело усмехнулся.

«Если б возможно было заразить его твоим оптимизмом, Циклоп, — неужели ты думаешь, я не сделал бы этого? Но такого, как он, голыми руками не возьмешь! Он сделан из материала покрепче моего».

«Кто возьмет на себя ответственность?»

— Не знаю! — в отчаянии прошептал он, обращаясь к обступившей его темноте. — И знать не хочу!

От лагеря его отделяло теперь футов сорок. А что если попросту уйти в лес? Затеряйся он сейчас в чаще — и его положение можно будет считать более предпочтительным, чем год и четыре месяца тому назад, когда он, ограбленный и израненный, наткнулся в пыльном лесу на этот ржавый почтовый джип, будь он неладен!

Если он прихватил с собой сумку и форму, то только чтобы выжить. Однако уже тогда на него что-то накатило. Уже тогда он увидал первого призрака...

В Пайн-Вью было положено начало легенде — всей этой ерунде о почтальонишке Джонни Яблочное Семечко, которая вскоре совершенно отбилась от рук и сделала его ни больше ни меньше — ответственным за судьбы цивилизации! Он, между прочим, о таком и не помышлял... Но сейчас понял, что вполне может поставить на этом точку.

«Уйти, и дело с концом», — стучало у него в голове.

Гордон на ощупь пробирался в непроглядной тьме, пользуясь навыком лесного обитателя, который еще ни разу его не подводил, — безошибочным чувством направления. Он ступал уверенно, угадывая, где его поджидают особенно узловатые корни и ямы, как и подобает заправскому следопыту.

Для того чтобы перемещаться в кромешной тьме, требовалась особая сосредоточенность, достигаемая разве что в позе лотоса и ничуть не менее возвышенная; при той же степени отрешенности здесь нужна куда большая активность подсознания, чем в предзакатной медитации два дня тому назад, над ревущим потоком, вбирающим в себя струи сразу нескольких речных рукавов. Продолжая идти так, он все больше уносился мыслями ввысь, пренебрегая обычными заботами и тревогами. Ни зрение, ни слух сейчас не были ему нужны. Он подчинялся одному едва ощутимому дуновению ветра. Да еще аромату красного кедра и привкусу соли на губах — дару далекого, но такого желанного океана.

«Уйти, и дело с концом...» Он с облегчением понял, что нащупал противоядие, способное подавить мельтешение компьютерных огоньков у него в мозгу. Призракам придется попятиться. Почти не чувствуя земли под ногами, он едва не летел, повторяя снова и снова наконец-то найденную фразу. «Уйти, и дело с концом!»

Восхитительная прогулка оборвалась совершенно неожиданно: он споткнулся о предмет, которого не должно было быть здесь, в лесу.

Гордон рухнул наземь вполне бесшумно, разве что затрещали сосновые иголочки, присыпанные снегом. Сколько он ни шарил руками вокруг, ему не удавалось определить, что представляет собой остановившая его преграда. Она была мягкой и податливой; ладонь покрылась чем-то липким и теплым.

Зрачки Гордона донельзя расширились от леденящего ужаса и выхватили из темноты мертвое лицо.

Юный Кэл Льюис взирал на него с выражением застывшего изумления. Его горло было со знанием дела перерезано от уха до уха.

Гордона отбросило назад, шарахнуло спиной о ближайший ствол. На сей раз он не захватил с собой ни ножа, ни пояса с револьвером. Приходилось признать: атмосфера безопасности, царившая на горе у Джорджа Паухатана, породила в нем чувство губительной самонадеянности. Что ж, это, как видно, последняя его оплошность.

Из темноты до него доносился шум среднего рукава реки Кокилл. За ней лежала вражеская территория. Однако по эту сторону как будто нечего было опасаться!

«Холнисты не знают, что здесь есть еще я», — сообразил он. В это с трудом верилось — ведь он брел по лесу совершенно рассеянно, даже бормоча что-то себе под нос; оставалось предположить, что они просто проворонили его.

Или были поглощены другими делами.

Гордон отлично понимал тактику противника: сперва убрать посты, потом неожиданно наброситься на ничего не подозревающий спящий лагерь. Молокососы и старики у костра остались без своего Джорджа Паухатана. Не надо им было спускаться с горы Сахарная Голова...

Гордон укрылся в переплетении корней огромного дерева. Здесь его никогда не найдут, если затаиться. Когда закончится резня и холнисты начнут собирать свои трофеи, он сумеет бесследно исчезнуть в лесу.

Дэна утверждает, что есть два сорта мужчин, достойных внимания, прослойка же между ними ничего не стоит. «Чудесно, — думал он, — вот и я принадлежу к прослойке. Живой пройдоха стоит дюжины мертвых идеалистов».

Он сжался в комок, обратился в неподвижный камень.

Со стороны лагеря раздался хруст ветки. Спустя минуту чуть дальше заухала какая-то ночная птица. Звукоподражание было безупречным.

Вслушиваясь в эти звуки, Гордон словно бы видел, как сжимается вокруг лагеря безжалостное кольцо. Ставшее для него убежищем дерево осталось вне этого кольца, несущего гибель.

«Спокойно, — приказал он себе, — сиди и не рыпайся».

Он старался прогнать из головы образы крадущихся врагов, их раскрашенные лица, ухмыляющиеся в предвкушении бойни, блестящие смазкой ножи.