1993 год
Версия
…Представим, что не вышло. Питер взятКорниловым (возможен и Юденич).История развернута назад.Хотя разрухи никуда не денешь,Но на фронтах подъем. Россия-матьОпомнилась, и немчура в испугеПринуждена стремительно бежать.Раскаявшись, рыдающие слугиЛежат в ногах растроганных господ.Шульгин ликует. Керенскому ссылка.Монархия, однако, не пройдет:Ночами заседает учредилка,Романовым оставлены дворцы.Не состоялась русская Гоморра:Стихию бунта взяли под уздцыПри минимуме белого террора,Страна больна, но цел хребет спинной,События вошли в порядок стройный,И лишь Нева бушует, как больной,Когда в своей постели беспокойнойОн узнает, что старую кроватьЗадумано переименовать.
В салоны возвращается уют,И либералы каются публично.За исключеньем нескольких иудВсе, кажется, вели себя прилично.В салоне Мережковского — докладХозяина: Текущие задачи.(Как удалось преодолеть распадИ почему все это быть иначеИ не могло.) Взаправду не могло!Чтоб эта власть держалась больше года?Помилуйте! Восставшее мурлоНе означает русского народа,Который твердо верует в Христа.Доклад прекрасно встречен и сугубоСобранием одобрены места,В которых автор топчет Соллогуба.Но Соллогуб не столько виноват,Сколь многие, которых мы взрастили.Да, я о Блоке. Болен, говорят.Что он тут нес!Но Блока все простили.
Сложнее с Маяковским. Посвистев,Ватага футуристов поредела.Он человек общественный — из тех,Кто вкладывает дар в чужое дело,В чужое тело, в будуар, а альков,В борьбу со злом — куда-нибудь да вложит,Поскольку по масштабу дар таков,Что сам поэт вместить его не может.Духовный кризис за год одолев,Прокляв тиранов всею мощью пасти,Он ринется, как вышколенный лев,Внедрять в умы идеи прежней власти,Давя в душе мучительный вопрос,Глуша сомненья басовым раскатом —И, написав поэму «Хорошо-с»,С отчаянья застрелится в тридцатом.Лет за пять до него другой поэт,Не сдерживая хриплого рыданья,Прокляв слепой гостиничный рассвет,Напишет кровью: «Друг мой, до свиданья…» —Поскольку мир его идет на слом,А трактор прет, дороги не жалея,И поезд — со звездою иль с орлом —Обгонит жеребенка-дуралея.Жизнь кончена, былое сожжено,Лес извели, дороги замостили…Поэту в нашем веке тяжело,Блок тоже умер.(Но его простили.)
Тут из Европы донесется ревЖелезных толп, безумием объятых.Опять повеет дымом. ГумилевПогибнет за Испанию в тридцатых.Цветаева задолго до войны,Бросая вызов сплетникам досужим,Во Францию уедет из страныЗа жаждущим деятельности мужем —Ему Россия кажется тюрьмой…Какой-то рок замешан в их альянсе,И первой же военного зимойОна и он погибнут в Резистансе.В то время вечный мальчик Пастернак,Дыша железным воздухом предгрозья,Уединится в четырех стенахИ обратится к вожделенной прозе.Людей и положений череда,Дух Рождества, высокая отвага —И через год упорного трудаОн ставит точку в «Докторе Живаго»И отдает в российскую печать.Цензура смотрит пристально и косо,Поскольку начинает замечатьПрисутствие еврейского вопроса,А также порнографию. (Поэт!)Встречаются сомнительные трелиНасчет большевиков. Кладут запрет,Но издавать берется Фельтринелли.Скандал на всю Россию — новый знакРеакции. Кричат едва не матом:«Ступайте вон, товарищ Пастернак!»Но Пастернак останется. Куда там!Унизили прозванием жида,Предателем Отчизны окрестили…Сей век не для поэтов, господа.Ведь вот и Блок…(Но Блока все простили.)
Добавим: в восемнадцатом годуБольшевики под громкие проклятьяБежали — кто лесами, кто по льду.Ильич ушел, переодевшись в платьеИ не боясь насмешек. Что слова!«А вы слыхали, батенька, что лысыйОделся бабой?» — «Низость какова!»Но он любил такие компромиссы.Потом осел в Швейцарии. Туда ж —Соратники (туда им и дорога).Уютный Цюрих взят на абордаж.В Швейцарии их стало слишком много.Евреев силой высылают вслед.Они, гонимы вешними лучами,Текут в Женеву, что за пару летНаводнена портными и врачами,А также их угрюмыми детьми:Носатые, худые иудеи,Которые готовы лечь костьмиЗа воплощенье марксовой идеи.Количество, конечно, перейдетВ чудовищное качество, что скверно.Швейцарии грозит переворот.И он произойдет. Начнется с Берна.Поднимутся кантоны, хлынут с АльпКрестьяне, пастухи, и очень скороС землевладельца снимут первый скальп.Пойдет эпоха красного террораИ все расставит по своим местам.Никто не миновал подобных стадий.Одним из первых гибнет Мандельштам,Который выслан из России с Надей.Грозит война, но без толку грозить:Ответят ультиматумом Антанте,Всю землю раздадут, а в результатеНачнут не вывозить, а завозитьЧасы и сыр, которыми славнаВ печальном, ненадежном мире этомБыла издревле тихая страна,Столь гордая своим нейтралитетом.
Тем временем среди родных осинБунтарский дух растет неудержимо:Из сельских математиков одинНапишет книгу о делах режима,Где все припомнит: лозунг «Бей жидов!»,Погромы, тюрьмы, каторги и ссылки,—И в результате пристальных трудовИ вследствие своей бунтарской жилкиТакой трехтомник выдаст на-гора,Что, дабы не погрязнуть в новых бурях,Его под всенародное ураСошлют к единомышленникам в Цюрих.С архивом, не доставшимся властям,С романом карандашным полустертымОн вылетит в Германию, а тамЕго уже встречает распростертымОбъятием, не кто иной, как Бёлль.Свободный Запад только им и бредит:Вы богатырь! Вы правда, соль и боль!Оттуда он в Швейцарию поедет.Получит в Альпах землю — акров пять,Свободным местным воздухом подышит,Начнет перед народом выступатьИ книгу «Ленин в Цюрихе» напишет.
Мир изменять — сомнительная честь.Не лечат операцией простуду.Как видим, все останется как есть.Законы компенсации повсюду.Нет, есть одно. Его не обойду —Поэма получилась однобока б:Из Крыма в восемнадцатом годуВ Россию возвращается Набоков.Он посмуглел, и первый над губойТемнеет пух (не обойти законовВзросления). Но он везет с собойНе меньше сотни крымских махаонов,Тетрадь стихов, которые не прочьОн иногда цитировать в беседе,И шахматный этюд (составлен в ночь,Когда им доложили о победеЗаконной власти). О, как вырос сад!Как заросла тропа, как воздух сладок!Какие капли светлые висятНа листьях! Что за дивный беспорядокВ усадьбе, в парке! О, как пахнет дом!Как сторож рад! Как всех их жалко, бедных!И выбоина прежняя — на томже месте — след колес велосипедных,И Оредеж, и нежный, влажный май,И парк с беседкой, и роман с соседкой —Бесповоротно возвращенный рай,Где он бродил с ракеткой и рампеткой.От хлынувшего счастья бестолков,Он мельком слышит голос в кабинете —Отцу долдонит желчный Милюков:Несчастная страна! Что те, что эти!И что с того, что эту память онВ себе носить не будет, как занозу,Что будет жить в Отчизне, где рожден,И сочинять посредственную прозу —Не более; что чудный дар тоскиНе расцветет в изгнании постылом,Что он растратит жизнь на пустякиИ не найдет занятия по силам…В сравнении с кровавою рекой,С лавиной казней и тюремных сроков,—Что значит он, хотя бы и такой!Что значит он! Подумаешь, Набоков.
1993 год
Военный переворот
