— В комнате Генриха под раскрытой книгой я нашёл волт. Волосы мужской фигурки были белыми. Мы были правы — своей жертвой он наметил вас, Невер. Видимо, изначально он, влюбившись, пытался приворожить вас. Потом, обозлившись на ваш отказ и оплеухи, попытался отомстить. Удар он навлёк на вас страшный, ведь вам всё же, вспомните, стало плохо. Но вы оказались неуязвимы для любой агрессии, в том числе и для любовных приворотов и дьявольских проклятий. Он же ничего не знал о вашей неуязвимости. В итоге, — нашла коса на камень, — демонический удар, направленный на вас, отлетел и, как пуля, ударил по самому Виллигуту, надо полагать, с той же демонической мощью. — Он поднял двумя пальцами остатки искореженного ружья. — Результат — сильнейшее кровоизлияние в мозг. Вот и всё…
— Роющий яму другому, сам в неё попадёт, — было несколько странно слышать из уст Риммона слова Писания. — Как вспомню эту мессу, мутит меня. И это мужчина! Тьфу! Поделом ему, треклятому.
Невер не разделял его мнения. Вспоминая о домогательствах Генриха, он тоже чувствовал приступы тошноты, но осознавать себя причиной, хоть и невольной, его смерти, ему было тяжело.
— "Врачевахом Вавилона и не исцелел", — подытожил разговор цитатой из Иеремии Хамал. — Пора и поужинать, господа. Что вы скажете об омлете с грибами?
Эммануэль извинился, сказав, что они с Невером званы к профессору Вальяно.
— Вальяно? — Хамал неожиданно осёкся.
— Да, а что?
— Ничего, но…
— Что "но"?
Хамал удивленно пожевал губами.
— Понимаете, я не читаю его мыслей. Ничего не вижу. Кстати, у нашего куратора — тоже…
Невер и Ригель переглянулись, но, видимо, не сочли его слова поводом отказаться от приглашения, и, попрощавшись, ушли. Но едва Хамал попытался покинуть гостиную Риммона, выход ему железным засовом перегородила рука Сирраха.
— Так насчет Эстель… — практичный Риммон никогда не забывал о насущном.
— О, Боже мой… — простонал Хамал.
Глава 20. Возвысимся сердцем!
"Есть многое на свете, друг Горацио…"
"Гамлет" В. Шекспир.
Профессор Вальяно выглядел молодо, но странное отсутствующее выражение его аметистовых глаз и волны светло-пепельных волос, при пламени свечей казавшихся седыми, вечерами добавляли ему лета. Чеканный профиль и безупречный овал лица издали казались излишне утончёнными, даже женственными, однако высокий рост и ширина плеч сглаживали это впечатление.
Он преподавал латынь, и Эммануэль, любивший ее, был поражен невероятным объемом его знаний de omni re scibili et… quibusdam aliis, о всех вещах, доступных познанию, и… о некоторых других. Мёртвый язык не просто оживал в устах Вальяно, возникало ощущение, что профессор порой думает на латыни. Вальяно тоже сразу выделил Ригеля из массы своих учеников, и часто приглашал вечерами к себе, рассказывал о первых христианских службах и текстах этих богослужений, а иногда читал отрывки из римских поэтов. С похвалой отзывался профессор и об императоре Августе. "Для незнающего Христа — очень приличным был человеком. Очень приличным".
И профессор загадочно улыбался.
Затаив дыхание, arrectus auribus, Эммануэль слушал о святом Иеронимусе и блаженном Августине, о духовных искажениях и невероятных злодеяниях эпохи Возрождения, о её страшных сатанинских учениях и демонических службах, о кровавом бароне Жиле де Ре, убившем несколько сотен детей, о Святой Инквизиции. Порой Эммануэлю казалось, что Вальяно говорит не о былых временах, покрытых пылью забвения, а просто вспоминает события недельной давности.
Много говорил профессор и о колдунах былых эпох.
— Мы сегодня зовём наркоманом человека, употребляющего опиумный мак, а ведь в состав всех демонических снадобий входили, кроме него, мухоморы, бледные поганки, соцветия белены и дурмана, белладонна, болиголов, волчанка, ягоды бересклета, омег и болотный вех, более известный как цикута. Как вы думаете, что делало регулярное употребление этой смеси, пусть и наружное, с головами несчастных? Инквизиторы, признававшиеся, что они боятся колдунов и ведьм, признавались не в трусости, а в здравомыслии. Было чего бояться. Устав быть добродетельным, человек сатанеет. Исцеление этих безумцев было невозможным.
Как-то разговор зашел о Вольтере. Эммануэль в доме отца Максимилиана никогда не читал его книг, но в Меровинге кое-что просмотрел. Низкий подхалим, раболепный приспособленец, интеллектуальный хлыщ. И почему столько шума вокруг этакого пустозвона? Что ему сделала Церковь, чтобы так безумно ненавидеть её?
Профессор усмехнулся. Ненависть Вольтера к церкви он лениво обозначил как внутреннюю порочность… Франсуа всегда хотелось считать себя совершенным, но похоть и жадность были необорима для него. Высокомерие толкнуло его на провозглашение своей низости совершенством. А дальше необходимо было опорочить подлинное Совершенство, самим фактом своего существования утверждающего Истину и обнажавшую его ложь. Быть подлецом, считая себя подлецом — это тоже духовная тягота. Он неспособен был нести никакие тяготы. Провозгласить свою низость — высотою, и низвести настоящую высоту до собственного духовного ничтожества — в этом он весь, — в голосе Вальяно сквозили жалость и сожаление.
Было и ещё одно странное для Эммануэля обстоятельство, привлекавшее его к Вальяно. От профессора, его волос, рук и потрепанной мантии исходил странный, неслиянный и неразделимый запах лигуструма, ореховой пасты, греческого ладана и сосновой хвои — всего того, что Эммануэль запомнил как аромат своего детства.
Сам Вальяно, кроме Ригеля, никого на факультете не выделял.
В начале первого триместра профессор попросил Мориса де Невера перевести фрагмент труда святого Иеронимуса "Против Иовиниана", ткнув в начальную фразу отрывка: "Diaboli virtus in lumbis est". "Опора дьявола — в чреслах" — перевёл Невер. Вальяно со странной улыбкой посоветовал запомнить это и больше к нему не обращался. Хамалу тогда же досталась фраза: "Tumidus vocat se cautum, parcum sordidus", "трусливый себя осторожным зовет, а скупой бережливым…"
Тот перевел и почему-то побледнел.
Но вот в январе, после лекции Вальяно сам подошёл Морису, стоявшему рядом с Эммануэлем, и пригласил их обоих следующим вечером на ужин. Невер никогда раньше не получал приглашений от Вальяно, хотя неоднократно слышал восторженные отзывы Ригеля. Теперь он был откровенно рад вниманию профессора.
Стены гостиной Вальяно пахли какой-то затхлой книжной сыростью, канифолью, немного медом, воском и ладаном, запахи эти сливались в странную симфонию ароматов, создавая, тем не менее, дух уютный и возвышенный. Профессор не воевал с пылью, бархатившей предметы на его столе, называя её "мантией забвения", но неизменно смахивал её с прекрасной возвышавшейся в углу деревянной статуи Христа, вырезанной Богаром де Нанси. Неверу сразу понравилось у профессора — хотя обстановка совсем не была роскошной, скорее, ей был присущ некий неуловимый келейный аскетизм, но оказавшись здесь, Морис почувствовал себя как дома, было уютно, книжные полки содержали невероятное количество старинных книг, а где-то в неопределимой щели тихо, но мелодично пел сверчок.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
