– Скажешь тоже, – смутилась Катя. – Да я и сама не знаю, чего они…
К этому времени она уже догадывалась, в чем было дело, но делиться своими мыслями с девчонками не собиралась. В лучшем случае – засмеют, в худшем – подумают, что у нее шарики за ролики закатились.
– Зато я знаю, – остролицая Анечка Шварценгольд состроила загадочную мину. – Больные говорят, что ты сама везучая, и другим удачу приносишь. А я считаю, что у тебя скрытые способности к исцелению, такое встречается, хотя и очень редко, может быть, раз в сто лет. Из тебя, если будешь учиться, вырастет со временем великий врач. Как Авиценна или Пирогов!
– А я слышала, – встряла веснушчатая болтушка Оксана Рыжик, – что ты слово особое знаешь! Пошепчешь над больным, он и выздоровеет!
– Ой, Катька, скажи, что за слово! Ну, расскажи, что тебе стоит! Мы тоже будем больных заговаривать! Тебя одной все равно на полторы тысячи коек не хватит!
– Никакого слова я не знаю, девчонки! – отбивалась Катя. – Мало ли что больные болтают! Про тебя вон, Оксанка, знаешь что говорят?
Рыжик густо покраснела.
– Если про летчика из восьмой палаты, то это все брехня. Мы с ним даже не целовались!
– Да неужели? – сощурилась толстая Олька Никифорова. – А с кем ты позавчера в ординаторской ночью запиралась? Скажешь, не с летчиком?
– А ты вообще сплетница! – фыркнула Рыжик. – Тебя хлебом не корми, дай другим кости перемыть!
Разговор свернул на безопасные для Кати рельсы, и она с облегчением вздохнула.
Но время шло, и делать вид, что ничего особенного не происходит, становилось все труднее. Хуже всего было то, что Катя и сама не понимала, как это у нее получается. Сесть рядом с больным, взять его за руку, настроиться на его ощущения, подобно тому, как радиоприемник настраивают на нужную волну… Так она спасла седого майора, задыхавшегося от крупа лейтенанта, сгоравшего в огне гангрены старшину, и еще дюжину тяжелораненых. Но если бы Катя тратила столько времени и сил на каждого больного, она просто не успела бы помогать остальным. На полторы тысячи коек в госпитале было пятьдесят четыре медсестры, работавших посменно. Врачей не хватало катастрофически. Сама Солоухина, врач-рентгенолог, сутками не выходила из обшитого свинцом кабинета, не обращая внимания на строгие инструкции по безопасности – подменить ее было некому, а больным, которых регулярно подвозили в медсанчасть армейские «Студебеккеры», требовался рентген. Поэтому Катя не могла позволить себе сидеть с каждым тяжелым пациентом. Но даже те, кому она просто меняла повязку или давала лекарство, каким-то чудом начинали чувствовать себя лучше. Возможно, это было самовнушение, но оно, черт возьми, работало! И с каждым днем Кате становилось все труднее и труднее…
– Серебрякова! – оклик Никифоровой вывел Катю из дремотной задумчивости. Катя быстро бросила взгляд на часы – надо же, до конца смены еще два часа, а она все-таки чуть не заснула! – Ты спишь, что ли?
– Нет, – Катя потрясла головой, поднялась со стула. Смуглая, жилистая рука армейского разведчика, которую она держала в своей, упала на клетчатое одеяло. – Что случилось?
– Рубашка в жопу засучилась, – передразнила ее Олька. – Тебя Клавдия зовет. Что-то срочное.
– Катенька, – слабым голосом позвал разведчик. У него не было височной кости – за синей выбритой кожей пульсировал мозг. – Ты же еще придешь ко мне, Катенька?
– Конечно, Костя, – Катя положила ладошку ему на лоб. – Я обязательно вернусь и посижу с тобой еще. А ты пока поспи.
Пока шла к кабинету начальника медсанчасти – мимо палат, отгороженных от коридора натянутыми простынями – старалась не слышать жалобного многоголосого стона: Катенька, подойди ко мне… Сестричка, на минуточку… Смени повязку, дочка… Катюша, водички… Других медсестер, конечно, тоже окликали, может, и не реже, чем ее, но Катю пугало, что именно с ней больные связывают надежды на выздоровление, именно в нее верят, как в какую-то чудотворную икону. И когда она видела, как санитары выносят из палаты накрытое простыней тело, то цепенела от страшной мысли: он умер, потому что я вчера не подошла к нему… не успела, забегалась… а если бы подошла, подержала за руку, сейчас был бы жив…
Перед кабинетом она остановилась, одернула халатик и аккуратно заправила под шапочку светлые волосы. Осторожно постучала в дверь.
– Войдите, – донесся из-за двери голос Солоухиной. Катя насторожилась – голос был каким-то неправильным. Злым? Неужели она что-то натворила, и теперь ее ждет разнос? Начальник медсанчасти редко устраивала своим подчиненным головомойки, но тем, кто все же этого заслуживал, спуску не давала. Вот только Катя никак не могла понять, в чем ее вина. Опять что-то перепутала? Да вроде бы нет… Может, кто-то из больных пожаловался?
Перебирать варианты можно было до бесконечности, но заставлять ждать Солоухину не стоило. Катя толкнула дверь и вошла.
Клавдия Алексеевна стояла спиной к ней у окна, выходившего в госпитальный дворик. В руке у нее дымилась папироса, пепел начальник медсанчасти стряхивала в большую кадку с древовидным фикусом. По тому, как она это делала – резкими, нервными движениями – Катя поняла, что ее догадка верна. Солоухина не просто злилась – она была в гневе.
– Товарищ начальник медсанчасти, – четко отрапортовала Катя, – медицинская сестра Серебрякова по вашему приказанию явилась.
– Ого, – сказал чей-то насмешливый голос, – у вас тут, как я погляжу, прямо армейская дисциплина.
– А как может быть иначе в госпитале военного подчинения? – голос Солоухиной был ледяным. Она повернулась к Кате и едва заметно кивнула ей. – Познакомьтесь, Серебрякова, это товарищ из Москвы, из НКВД, он хочет с вами побеседовать.
У Кати сжалось сердце. НКВД? Москва? За ней? Господи, что же она натворила?
Она с трудом заставила себя повернуть голову. На обтянутом дерматином диване сидел, закинув ногу за ногу, здоровенный парень лет двадцати семи, с коротко остриженными светлыми волосами и перебитым, как у боксера, носом. Парень почему-то сразу показался ей очень наглым – такие постоянно приставали к ней на танцах в Ленинграде, еще в той, довоенной жизни.
– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась Катя. Парень улыбнулся, сверкнув золотым зубом («бандит какой-то», – подумала она) и поднялся с дивана.
– Ну, здравствуй, Катерина, – проговорил он, делая шаг к ней навстречу. Можно подумать, они были прекрасно знакомы и встретились после долгой разлуки. – Мадонна Каменск-Уральской медсанчасти…
– Я никакая не мадонна, – неожиданно твердо сказала Катя. – И потом, вы не представились…
Улыбка сошла с лица парня. Он вытащил из кармана красную книжечку и раскрыл ее.
