Читаем без скачивания Тайна древлянской княгини - Елизавета Дворецкая

Он даже разволновался: ведь именно ради встречи с матерью он и затеял это долгое путешествие, но в самом его начале, буквально на пороге своего дома, встретил человека, от которого услышал ее имя – чуть ли не впервые за пятнадцать лет!

– Мне известно, что королева Сванрад умерла в день праздника Гоиблот, – не отвечая на последний вопрос, огорошил его обладатель лоскутной рубахи. – Она погибла, пытаясь восстановить свою честь, которую опозорил ее муж, пренебрегая ею столько лет и даже задумав взять другую жену. Один из ее сыновей все эти годы предавал ее, не пытаясь защитить и способствуя всем делам отца. Но, к счастью, у нее остался еще один сын. И этот сын возле ее смертного ложа дал обет отомстить за нее. Его имя – Хельги сын Сванрад. Он отомстит всем, виновным в ее позоре и смерти. И первым станешь ты.

С этими словами он вдруг перехватил свое копье и ловко метнул в сторону ладожской дружины; словно по данному знаку, стоявшие впереди северяне пригнулись, не исключая и Бьёрна ярла; перед глазами людей Хакона мелькнули наконечники стрел, мгновенно рванувшиеся навстречу. Несколько десятков стрел и сулиц ринулось через разделявшее обе дружины небольшое пространство, и разом десятки людей рухнули наземь, пораженные в упор. Слушая беседу вождей, почти все опустили щиты, а с такого небольшого расстояния стрелы пробивали даже те кольчуги, под которыми были надеты стегачи. Со стрелой в горле рухнул Хакон, так и не успевший уловить смысл последних слов своего собеседника – не успевший осознать, что умирает по воле своего родного брата, которого не видел пятнадцать лет и который явился мстить им с отцом за мать.

И в тот же миг северяне бросились вперед, на пришедших в ужас и растерянность ладожан. Мечи, копья, топоры обрушились на головы, и одним из первых пал Гостята, так и не надевший шлем…

Воята, остававшийся возле своих кораблей, этого не видел – мешали кусты, которыми заросла середина острова. Но знакомый шум начавшейся битвы его ухо различило сразу – даже раньше, чем прибежали высланные им вперед, за кусты, дозорные, которые видели встречу вождей. По первому побуждению Воята махнул рукой гридям и устремился на ту сторону острова – на помощь своим. Но, выскочив из-за кустов и увидев перед собой берег, ставший полем битвы, сразу понял: поздно. Беглым взглядом окинув мешанину сражающихся фигур, он не увидел никого из своих – ни Хакона, ни Гостяты. Стяг Хакона, с изображением ворона, он не заметил, зато увидел чужой – с вышитой серебром фигурой волка, вооруженного мечом, на синем поле. Как раз возле странной фигуры, одетой в пеструю рубаху из разноцветных лоскутов… Свои поспешно отступали – весь берег был усеян неподвижными телами, а чужаки уже оставили их за спинами, продвигаясь вперед. И прежде чем Воята успел принять решение, вступать ему в битву или не вступать – хоть у него и было на это всего несколько мгновений, – ладожская дружина, вернее, ее остатки, уже обратилась в бегство. А это означало, что ни одного из двух ее вождей уже нет в живых. Ведь это было не ополчение, собранное из абы кого – с собой за море Хакон взял гридей, не знавших другого ремесла, кроме войны, и другой семьи, кроме дружины. Пока жив вождь, они будут сражаться вместе с ним и не сделают шагу назад без приказа.

При виде Вояты, третьего из своих воевод, ладожане приостановились, и Воята знаком поспешно показал им встать в строй. Кто эти викинги, почему напали – он не спрашивал. Потомок рода, который во многих поколениях привык обороняться от пришельцев из-за Варяжского моря, он постоянно был готов к появлению новой опасности и сейчас стремился лишь оценить соотношение сил и понять, стоит ли вступать в сражение.

И увидев, как бегут к нему чужаки, вновь успевшие образовать клин, он понял, что не стоит. Тех было слишком много. С Воятой у кораблей оставалось даже менее трети ладожской дружины, и теперь викинги, в бою потерявшие не так много людей, значительно превосходили их числом. Сейчас его с остатками дружины прижмут к воде и всех перебьют… К счастью, там, позади – корабли.

– Отходим! – во всю мочь заорал Воята, призывно взмахивая топором. – На лодьи! Уходим!

При виде столь превосходящих сил врага мысль об отходе мелькнула у каждого, поэтому его поняли мгновенно. Закинув щиты за спину, ладожане устремились к месту, где стояли их корабли, к счастью, не вытащенные на берег.

– Сюда, сюда! – Взмахами топора Воята направлял всех на свой корабль, чтобы его малые силы не разбежались в разные стороны.

А викинги уже настигали бегущих позади, стрелы и сулицы били в спины, и многие падали на ходу. Кто-то уже отталкивал корабль, кто-то карабкался на борт, кто-то срывался, падал в мелкую воду и опять карабкался, скользя мокрой обувью по дереву. Успевшие забраться внутрь разбирали весла, но толком грести пока не получалось, и кормчий, Воятин зять, варяг Шигоберн, орал и распоряжался, боясь, что в суматохе поломают весла.

Одним из последних бросился в воду Воята и двинулся вдогонку за отходящим кораблем. Мимо свистели стрелы, вода достигала пояса, брести во всем снаряжении было тяжело; закинув на борт топор, он протянул руки, его потащили вверх. Сулица впилась в доску совсем рядом с его плечом; на миг Воята ощутил себя совершенно беззащитным, несмотря на щит, повешенный на спину; но тут ему удалось перевалиться через борт и упасть на кого-то.

– И-хей! И-хей! – раздавался голос Шигоберна, управлявшего гребцами, и у Вояты чуть отлегло от сердца: лодья пошла как следует.

В борт рядом с ним ударила стрела, но слабо, на излете. Воята поднял голову – берег быстро удалялся. Викинги столпились у воды, но преследовать их прямо сейчас, похоже, не собирались.

– Где? – Воята поднялся и завертел головой, выискивая каких-нибудь свидетелей. – Кто тут есть оттуда? Берша, ты? – Он схватил за рукав парня из дружины Хакона. – Где они? Хакон и Гостята? Убиты?

– Оба убиты! Первыми!

– Верно? – Воята понимал, что его столь поспешно принятое решение уйти окажется ошибочным, если те двое еще были в то время живы и он мог бы им помочь.

– Куда вернее! Стрела в горло!

– Но кто это? – Воята бегло оглянулся, хотя издалека уже не мог разглядеть лиц.

– Да хрен какой-то…

– Это Рериковы враги, – прохрипел Жиляй, зрелый воин из дружины Гостяты. – По его голову пришли.

– Рерика?

– За жену его.

– Что? А что с его женой?

– Говорят, обиделась на него жена и послала взыскать за обиду.

– Взыскать? Но ведь это его сын… Хакон… ее сын то есть… или нет? – Воята нахмурился, пытаясь прикинуть, насколько правдоподобно это звучит и не ошибся ли Жиляй. – Что они вам сказали?

– Сказали, что Рерик, дескать, жену обидел, что другую хотел взять, – добавил третий беглец с поля неудачной битвы, Утята, и утер разодранным рукавом струящуюся из носа кровь. – Видать, прослышали про княгиню Предславу. И сказали, что сама жена-то Рерикова померла, да сын за нее мстить пришел.

– Какой сын? – Воята вновь подумал о Хаконе, который в его мыслях все еще был живым.

– Другой. Ты не помнишь – у Рерика-то два сына было. Хакон с ним жил, а второй, меньшой, с матерью.

– В честь Ольга киевского его еще нарекли, – вспомнил кто-то из старших.

– Оддом?

– Хельги.

– Верно, он же так и сказал – второй сын, дескать, Хельги, сын Сванрады…

– И что?

– Это он, видать, и был. – Жиляй кивнул на удаляющийся берег. – Только я не понял, который из них.

– Этот, здоровый, с рыжей бородой.

– Да тот староват. Меньшой сын Рериков еще мальчишка был.

– Дак сколько лет прошло!

Уцелевшие гриди было заспорили, но вяло – им мало что удалось понять, да и битва смешала все воспоминания. Воята потряс головой: он сам еще не мог осмыслить те странные и жуткие вести, которые ему предстояло отвезти в Ладогу.

Глава 4

Кутаясь в плащ и сжимая меховую опушку у горла, Предслава смотрела на Волхов. Она стояла на забороле крепости, выстроенной Рериком ярлом вокруг мыса при впадении Ладожки, и отсюда было видно далеко – почти так же далеко, как с Дивинца. Но сейчас Дивинец, хорошо знакомое и часто посещаемое священное место, казался лежащим где-то на Той Стороне – местом встречи с которой он и был – и недоступным для живых. Ибо там уже находился он – Змей-С-Моря. Тот самый, что являлся вечным и главным врагом жителей Ладоги с самого основания поселения. В нем воплотилось все худшее, что отравляло их жизнь: наводнения, смывающие прибрежные постройки, и набеги морских конунгов, ищущих богатства и пленных. В разных обликах, с разными целями и разным успехом, он приходил всегда – при матери, при бабке, прабабке… В тени его жили еще те безымянные варяги и словены, что рубили здесь первые дома, – безымянные, потому что не менее пяти раз поселение сгорало до основания и ровнялось с землей, а жители уходили во тьму, не оставив никого, кто знал бы их имена и род. Мать, княгиня Дивомила, когда-то передавала Предславе сказания, услышанные от ее бабки Радогневы: для каждого поколения живущих здесь, на грани того и этого света, наступает свой Рагнарек. Для каждого. И она, Предслава, дождалась своего.