Девушка ушла. Ринтын остался один в темноте. Он снова подпер полог, тщательно умылся и вышел на улицу. По-прежнему ослепительно светило солнце, было тепло, мягкий воздух стекал с высоких гор в море.
Ринтын пошел на маяк, который находился недалеко от стойбища, за высоким деревянным крестом, поставленным, как гласила прибитая к кресту медная доска, "командой сторожевого судна «Шилка» в присутствии генерал-губернатора Камчатского края Унтербергена памяти Семена Дежнева".
Нуукэнский маяк не был похож на улакский. Тут прожектор не вертелся, а был неподвижно направлен в море. Но главное отличие было в другом: в сильные туманы на маяке включали мощную сирену. Здесь работал родственник Симиквака Шипыкляк — молодой парнишка, в прошлом году закончивший семилетку.
Юноша, увидев в окно Ринтына, постучал в стекло пальцем, приглашая его войти. Шипыкляк работал в механической мастерской и носил форму полярника: голубой китель, широкие суконные брюки, шинель и форменную фуражку с голубым флажком, на котором маленькими буквами было написано ГУСМП — Главное Управление Северного Морского пути.
Шипыкляк подставил Ринтыну локоть, так как руки у него были вымазаны.
— Как дела, студент? — покровительственно спросил он Ринтына.
— Все по-прежнему, — вздохнул Ринтын, — неизвестно, когда вельботы пойдут в Кытрын.
Ринтын рассказал о приходе Валентины Симиквак, о ее приглашении на танцы в школу.
— Можно, конечно, пойти, если ты умеешь танцевать. А так просто смотреть — только время убивать.
…Когда солнце село в воду и Симиквак уже уснул, за Ринтыном зашел Шипыкляк. Он был в форме, плотно облегающей его фигуру и делающей еще круглее его полное тело. Он критически осмотрел матерчатую одежду Ринтына и остался доволен.
В самом большом классе школы было тесно. Играл патефон. Около него отдыхал гармонист. Возле окна сидела Валентина Симиквак, а рядом, пригнувшись, стоял молодой человек в красивом костюме. Заметив, куда смотрит Ринтын, Шипыкляк сказал:
— Это учитель математики Валерий Игнатьевич. Смотри, как он ухаживает за Валентиной!
Валентина, увидев ребят, подошла к ним.
— Выспался? — спросила она, обращаясь к Ринтыну.
Поправив форменную фуражку, Шипыкляк ответил:
— Мы уже не дети. Нам еще рано ложиться спать.
Пластинка кончилась. Гармонист снял иголку, остановил диск и заиграл танго.
— Умеешь танцевать? — спросила Валентина Ринтына.
— Нет, не умею. Я пришел только посмотреть.
— Что ж, смотрите…
Навстречу Валентине с таким сияющим лицом, как будто он получил премию за удачную охоту, двигался Валерий Игнатьевич. Он подхватил Валентину и осторожно, как сосуд с водой, повел ее среди танцующих. Ринтын с удивлением заметил, что у Валентины закрыты глаза! Она танцевала зажмурившись! Вокруг кружились и другие пары, но они, должно быть, еще не достигли такого совершенства, чтобы танцевать вслепую.
Шипыкляк пристально оглядел Ринтына и с нескрываемой завистью сказал:
— Ты очень неплохо выглядишь. Тебе можно дать не шестнадцать, а все восемнадцать лет!
Они вышли на улицу. Было тихо. Слышалось журчанье ручья, протекавшего на краю стойбища. Таяли снега, и ручей был полон голубой, весело пенящейся воды.
5
Дни летели за днями. Моржи уходили дальше на север. Все чаще ветер с моря поднимал огромную волну, катившуюся вдоль берега по проливу Ирвытгыр.
Ринтын сидел в пекарне у Симиквака и наблюдал, как эскимос месил тесто. Следя за его движениями, юноша узнавал в нем дядю Павла. Симиквак во всем старался подражать Павлу Николаевичу и даже мурлыкал нечто похожее на "Ой да ты, калина…".
Нуукэнцы гордились своим пекарем и относились к нему с почтением.
Каждое утро из пекарни в магазин на носилках уносили пахучий свежий хлеб, где его уже ждали с нетерпением.
Ринтына подмывало спросить Симиквака о его дочери. Бывало, что при Ринтыне в пекарню заходил Валерий Игнатьевич. Учитель математики преувеличенно громко хвалил хлеб Симиквака и хлопал своей узкой ладонью по широкой спине пекаря. Ринтын в это время старался уйти из пекарни: не нравился ему Валерий Игнатьевич.
Он садился на камни и подолгу смотрел на расстилавшееся перед ним море. Оно было такое синее и зовущее. Ринтына охватывала ноющая тоска. За ярангой Симиквака возвышалась гора. Несколько таких гор отделяли Улак от Нуукэна…
— Послушай, — сказал как-то Ринтыну Симиквак, — для тебя есть дело. Старшеклассники нашей школы отремонтировали старый вельбот и собираются на охоту. Может быть, ты к ним присоединишься?
Ринтын обрадовался этому предложению и, разузнав у Симиквака, где можно найти бригадира, отправился в правление колхоза.
В комнате перед столом председателя стоял юноша и просительным голосом говорил:
— Дайте хоть исправное магнето. Все остальное мы сделали своими руками. Помогите хоть в этом.
Председатель, сидевший за столом, был одет в тонкую летнюю кухлянку. Он насмешливо смотрел на юношу и вертел в руках крышку от чернильницы.
— Сам же ты говорил, — с укором сказал председатель, — дайте нам вельбот, а все остальное мы сделаем своими руками. Где твое обещание? Каждый день ты ходишь в правление и клянчишь то одно, то другое. Я бы на твоем месте от стыда заболел. Но лицо твое будто шерстью обросшее — стыда на нем не видать. Говорю тебе русским языком — нету у меня лишнего магнето.
Эскимос действительно перешел на русский язык:
— Вы, изучавшие в школе всякую физику, неужели не можете сами починить магнето?
Юноша что-то пробормотал и направился к выходу. Ринтын пошел за ним: этот парень если не бригадир, то, во всяком случае, не меньше, чем моторист школьного вельбота.
Ринтын догнал его:
— Симиквак говорил мне, что вы организовали школьную зверобойную бригаду. Я хотел бы с вами охотиться, пока нет вельбота в Кытрын.
— Ты, наверное, тот самый улакец, который едет в Ленинград? — спросил юноша.
Ринтын кивнул головой.
— Конечно, можно. Только мотор никак не починим. А у председателя у самого лицо, обросшее шерстью. Я точно знаю, что на складе — двадцать новеньких магнето. На ремонт, на перемотку катушек уйдет еще дня два, а моржа с каждым днем становится все меньше.
— Может быть, я смогу чем-нибудь помочь? — предложил Ринтын.
— Надо заново покрасить вельбот. Вчера вымолил у председателя полбанки белил.
Так Ринтын познакомился и подружился с Тагроем, выпускником Нуукэнской школы. Однажды Ринтын спросил у него, почему он не едет учиться дальше.
— Честно скажу, — признался Тагрой, — хочется учиться, но не могу уехать из родного селения: родители мои уже стары, отец еле волочит ноги, они у него отморожены, а мать больна глазами, очень плохо видит… А тебя родители охотно отпустили?
Ринтын нехотя ответил:
— Нету у меня родителей…
Через несколько дней школьный вельбот вышел на охоту. Почти каждый школьник уже имел на своем охотничьем счету не одну нерпу или лахтака, но еще никому не приходилось бросать гарпун в моржа.
Тихо. Ни дуновения ветерка. Вода как стекло. От носа вельбота расходятся в стороны две гладкие волны. На корме сидит Тагрой и крепко сжимает рукой румпель.
Он направляет вельбот за полосу плавающих льдов.
Лишь изредка раздается громкий всплеск: это упал в воду оттаявший кусок льдины. Ребята на вельботе затихли.
— Так, значит, ты едешь учиться в Ленинград? — неестественно бодро спрашивает Тагрой.
— Да, еду, — отвечает Ринтын.
Вопрос задан явно для того, чтобы нарушить молчание. Все хорошо знают, что Ринтын едет в Ленинградский университет.
— Это хорошо, — значительно произносит Тагрой и на этом снова умолкает.
На носу вельбота два наблюдателя все время смотрят в бинокль. Иногда на поверхности воды показывается круглая голова нерпы, но стрелять бесполезно — далеко.
Вдруг почти у самого борта показалась нерпичья голова. Ринтын, едва прицелившись, нажал на спусковой крючок. Нерпа забарахталась, нырнула, на воде появилось кровавое пятно. Когда нерпа всплыла, ее зацепили багром и вытащили на борт.
