идеал социалистической революции. Сегодня об этом уже пишут открыто, но роль этого произведения в судьбе Блока так до конца и не выяснена.
«Двенадцать» можно назвать одой воцарившейся анархии и наступающему террору — одой побежденного, сложенной пред лицом победителя, приветствием гладиатора патрициям и плебсу. Не приходится сомневаться в том, что поэма «Двенадцать» была написана в порыве мистического вдохновения, которое питалось верой в оправданность свершающегося насилия. Как, впрочем, и в том, что эта вера была роковым для поэта затмением рассудка, плодом мистической жажды обновления через «возмездие». В своем помрачении Блок стал почти невменяем и на многое реагировал неадекватно, о чем свидетельствуют и его собственные дневники, и отзывы очевидцев. Чего стоит хотя бы следующее свидетельство В. Зоргенфрея!
«В чем же „дело“? Для Блока — в безграничной ненависти к „старому миру“, к тому положительному и покойному, что несли с собою барыня в каракуле и писатель-вития. Ради этой ненависти, ради новой бури, как последнюю надежду на обновление, принял он „страшное“ и освятил его именем Христа.
Помню, в дни переворота в Киеве и кошмарного по обстоятельствам убийства митрополита, когда я высказал свой ужас, Александр Александрович, с необычайной для него страстностью в голосе почти воскликнул: „И хорошо, что убили… и если бы даже не его убили, было бы хорошо“» (‹185>, с. 223).
Поэма «Двенадцать» при ближайшем рассмотрении отнюдь не кажется шедевром с точки зрения художественных достоинств и не идет ни в какое сравнение с предшествующими сочинениями Блока. Недаром Маяковский оценил поэму весьма низко, считая, что Блок просто не мог и не должен был писать о том, в чем сам не способен был разобраться. Осип Брик обвинял Блока в неумелом политиканстве, которое низводит его поэзию до уровня памфлета. Ю. Айхенвальд находил обращение Блока и Белого в большевистскую веру просто смешным (действительно, как мы понимаем сегодня, некий трагикомический элемент в этом странном действе присутствовал). Антон Крайний писал, что публикация «Двенадцати» с длиннейшим предисловием Иванова-Разумника есть верх неприличия для большого русского писателя и свидетельство «литературного одичания» на фоне общего одичания масс. В. Короленко, в дальнейшем автор трагических писем к Луначарскому об ужасах голода и террора на Украине, воспринял поэму серьезно и особенно высоко оценивал ее обличительный пафос, но симпатии автора к большевикам считал изменой идеалам гуманизма.
Низменная стихия, воплощенная в героях поэмы и захлестывающая все вокруг смертельной метелью настолько диссонирует с образом ее автора, что многим современникам трудно было признать в создателе столь странного сочинения своего любимого поэта. Показательно, что в «Двенадцати» Блок отказался от богатой колористической палитры и ограничился упрощенной черно-белой цветовой гаммой с мелькающими красными всполохами — очевидно в подтверждение своего давнего тезиса: «В черном воздухе Ада находится художник, прозревающий иные миры» (‹70>, с. 28). В той же тональности выдержаны и наиболее известные иллюстрации к поэме — литографии Ю. Анненкова (1918 г.), С. Юткевича (1919 г.), М. Ларионова (1920 г.), Н. Гончаровой (1920 г.), В. Масютина (1922 г.), Н. Дмитревского (1926 г.).
Все перечисленные художники поэму Блока приняли, но интересно, что в их работах мы не найдем ни единого положительного образа! В основном все это вариации на тему в духе «Каприччос» Гойи. Разве что у Н. Гончаровой Христос дан в классическом образе русского Спаса. Зато у М. Ларионова даже Христос изображен в гротескной манере.
На фоне стихов о Прекрасной даме и петербургских циклов поэма «Двенадцать» производит местами пародийное впечатление — особенно сегодня, когда нам уже слишком хорошо известно последовавшее продолжение. Горький, прочитав «Двенадцать», заметил автору, что считает поэму удачной сатирой. Блок удивился и возразил, что вовсе не сатиру имел в виду. Отзывы о «Двенадцати» наиболее авторитетных собратьев по перу были далеко не лестны, а в поэтических салонах Петербурга автора этого одиозного произведения подвергли остракизму; бывшие друзья и поклонники не подавали ему руки. Зато Троцкий считал, что поэма «Двенадцать», безусловно, «останется навсегда». С его подачи в дальнейшем довольно слабое (по крайней мере для Блока) произведение в ореоле скандальной славы было поднято на щит советским литературоведением и возведено в ранг шедевра, каковым оно сегодня едва ли может быть признано. И с точки зрения поэтики, органической целостности, не идущих ни в какое сравнение с лучшими произведениями Блока, и с точки зрения чисто пропагандистского заряда поэма находится, мягко говоря, не на уровне требований и стандартов своей эпохи.
Восприняв революцию в рамках излюбленного архетипа «возмездия», Блок хотел вопреки всему остаться верным своему народу, своей стране и собственному светлому идеалу. Ослепленный идеей-фикс о величии и справедливости революции, он готов был порвать со всеми друзьями и бывшими единомышленниками. В январе 1918 г. Блок писал в дневнике: «Интеллигенты, люди, проповедовавшие революцию, „пророки революции“ оказались ее предателями. Трусы, натравливатели, прихлебатели буржуазной сволочи» (‹185>, с. 224). Себя он при этом явно считал «истинным пророком» непогрешимой революции, который способен остаться верным своей идее до конца, чего бы это ни стоило.
Однако его приятие судьбы в конечном счете глубоко трагично и наполнено эсхатологическим мироощущением:
…Так идут державным шагом —
Позади — голодный пес,
Впереди — с кровавым флагом
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз —
Впереди — Исус Христос.
Отряд готовых к убийствам и насилиям именем революции головорезов, апостолов-красноармейцев «без креста» возглавляет виртуальный Иисус Христос в невинном «белом венчике из роз», несущий кровавый флаг. Вокруг этого странного финала, этой кульминации блоковского мессианства, разгорелась полемика, не утихшая и по сей день, причем за дискуссией о финале сегодня уже отходят далеко на задний план споры о самой поэме. Каждый литературный критик считал своим долгом попытаться дать свое толкование неожиданному явлению Христа. Сам автор тоже не остался в стороне. К. Чуковский вспоминает показательный ответ Блока на замечание Гумилева о том, что внезапное появление Христа — всего лишь литературный эффект: «Мне тоже не нравится конец „Двенадцати“. Я хотел бы, чтобы этот конец был иной. Когда я кончил, я сам удивился: почему Христос? Но чем больше я вглядывался, тем яснее я видел Христа. И я тогда же записал у себя: к сожалению, Христос» (‹185>, с. 229).
Почему же все-таки Христос, а не Антихрист? Что это, как не зловещая перверсивная пародия в духе Босха? Блок, по свидетельству К. Мочульского, и сам чувствовал зловещую несуразность созданного «на едином дыхании» образа и даже отмечал в дневнике, что на месте
