спросил хриплый голос.
– Свои, – почему-то все еще шепотом сказал Сабуров и, чувствуя, как ему выкручивают пальцы, толкнул свободной рукой одного из навалившихся на него так, что тот покатился.
– Чего пихаешься? – огрызнулся тот.
– Говорю, свои. Ведите меня к Ремизову.
Немцы, должно быть, услышали возню и пустили несколько очередей. Кто-то всхлипнул.
– Что, ранило? – спросил другой.
– В ногу, больно.
– Сюда, – схватив Сабурова за руку, кто-то потащил его вперед.
Они пробежали несколько шагов и спрятались за остатками стены.
– Откуда? – спросил тот же хриплый голос, который он услышал в начале.
– От генерала.
– Кто это, в темноте не вижу.
– Капитан Сабуров.
– А, Сабуров… Ну, а это Григорович, – и голос сразу стал знакомым Сабурову. – Это ты мне плюху влепил? Ну ничего, от старого друга.
Григорович был одним из командиров штаба, которого Проценко месяц назад по его просьбе отправил командовать ротой.
– Пойдем к Ремизову, – сказал Григорович.
– Ремизов жив?
– Жив, только лежит.
– Что, тяжело ранили?
– Не так чтоб тяжело, но неудобно. Сегодня весь день по матери ругается. Ему, по-научному говоря, в обе ягодицы по касательной из автомата всадили, или лежит на животе, или с грехом пополам ходит, а сесть не может.
Сабуров невольно рассмеялся.
– Тебе смех, – сказал Григорович, – а нам – слезы.
Сабуров нашел Ремизова в тесном блиндажике лежащим на койке плашмя, с подушками, подложенными под голову и грудь.
– От генерала? – нетерпеливо спросил Ремизов.
– От генерала, – сказал Сабуров. – Здравствуйте, товарищ полковник.
– Здравствуйте, Сабуров. Я так и думал, что кто-нибудь от генерала, и велел стрельбу не открывать. Как там у вас?
– Все в порядке, – ответил Сабуров, – за исключением того, что от генерала Проценко до полковника Ремизова приходится ползать на пузе.
– Хуже, когда приходится командовать лежа на пузе, – сказал Ремизов и затейливо выругался. Потом, подозрительно прищурясь, посмотрел из-под густых седых бровей на Сабурова и спросил: – Уже небось доложили о моем ранении?
– Доложили.
– Ну еще бы: «Командир полка ранен в интересное место…» Погодите, погодите, – вдруг перебил он себя, – вы весь в крови? Ранены?
– Нет, немца убил.
– Снимите тогда хоть ватник, что ли. Шарапов, дай капитану умыться и ватник мой дай! Снимайте, снимайте!
Сабуров стал расстегиваться.
– Что вам генерал приказал?
– Уточнить положение и сообщить, – сказал Сабуров, умалчивая о том, что Проценко предполагал худшее и в этом случае приказал ему возглавить полк.
– Ну что ж, положение, – сказал Ремизов, – положение не столько плохое, сколько постыдное. Отдали кусок берега. Комиссар полка убит. Два командира батальонов убиты. Я, как видите, жив. Как генерал, настроен восстанавливать положение?
– Думаю, в предвидении этого он меня и послал, – сказал Сабуров.
– Я тоже так полагаю. И с двух сторон восстанавливать надо, разумеется, – сказал Ремизов. – Значит, обогреетесь и придется двигаться обратно?
– Придется, – согласился Сабуров.
– А может, останетесь у меня; командира туда пошлю. Как вам приказано?
– Нет, я вернусь, – сказал Сабуров.
– Семен Семенович! – крикнул Ремизов.
Вошел майор, начальник штаба.
– Схемочка нашего расположения сделана?
– Сейчас кончим. Уточняем.
– Давайте скорее, шевелитесь… Вы меня опередили, – обратился Ремизов к Сабурову, – я сам хотел командира посылать. Схемочку готовили, из-за этого и задержались. Сейчас ее дадут, и я вместе с вами офицера связи пошлю. Филипчука знаете?
– Нет, не знаю.
– Хороший, смелый командир. Пойдет с вами.
Ремизов попробовал приподняться и опять длинно выругался.
– Представляете, куда угодило. А у меня такой характер скверный, что я бегать все время должен: и думать не могу не бегая, и командовать не могу, – ничего не могу. Шестой десяток, пора бы отвыкнуть – а не отвыкается. Шарапов! – снова крикнул он.
Появился ординарец.
– Помоги с койки слезть.
Поднимаясь с койки, Ремизов кряхтел, стонал и ругался, и все это как-то сразу, одним духом. Поднявшись, он, морщась от боли, проковылял несколько раз взад-вперед по блиндажу.
– Схемочка готова?
– Готова, – ответил майор, подавая бумагу.
– Вот тут при схемочке все записано, – взяв, скорее вырвав у майора бумагу и продолжая ковылять, сказал Ремизов. – Что у меня где стоит и что можно сделать с моей стороны. Как-то сразу все вышло: обоих командиров батальонов убили, комиссара убили и меня ранили, – всех в течение получаса. Как раз в этот момент и вышла вся история.
– Потерь много? – осведомился Сабуров.
– Одного батальона почти нет. Того, что берег занимал. А два почти как были. В общем, сражаться еще можно.
– А как у вас с вывозкой раненых? – спросил Сабуров с некоторой запинкой.
Он долго готовился к этому вопросу. Знал, что Аня здесь, в полку Ремизова, и все не решался начать этот разговор, боясь наткнуться на страшное известие.
– Ну, какой же вывоз – на Волге сало. Подкопали землю и держим в пещерах.
– Далеко отсюда? – заинтересовался Сабуров.
– Да, далеконько. На правом фланге тише, там и держим… Как, Филипчук, собрался? – крикнул Ремизов.
– Собрался, – ответили из другой половины землянки.
– Сейчас пойдете. Эх, да как же я вам ничего выпить не предложил. Шарапов! Я не вспомнил, старый стал, а ты что же?
Шарапов тут же, не сходя с места, отцепил от пояса немецкую флягу, отстегнул от нее стаканчик, налил и подал Сабурову.
Сабуров выпил и закашлялся – это был спирт.
– Забыл вас предупредить. Водки, по возможности, не пью, – добавил Ремизов. – В финскую войну был на так называемом петсамском направлении. К спирту там приучился. Удивительная теплота от него. Шарапов, помоги мне!
Шарапов подошел к Ремизову, и снова с кряхтеньем, стонами и ругательствами повторилась та же операция в обратном порядке.
– Трудно все же ходить, – сказал Ремизов, улегшись. – Несколько раз был ранен, но такого идиотского, с позволения сказать, ранения… Честное слово, если б того немца поймал, который мне это сделал, против всех воинских законов взял бы и выпорол. Кому же бумаги вручить – вам или Филипчуку? Филипчук!
– Здесь.
В блиндаж вошел рослый человек в ватнике, с автоматом.
– Мне дайте, – сказал Сабуров. – Сюда дошел, авось и обратно дойду.
– Раз так – берите. Доложите командиру дивизии, что полковник Ремизов сделает все, чтобы вернуть берег, искупит свою вину сам. И других заставит искупить, – добавил он сердито. – Доложите: настроение бодрое, к бою готовы. Про ранение мое сказал бы, чтоб не докладывали, но все равно не удержитесь, пусть смеется. К вам, Филипчук, – сказал Ремизов, обращаясь к ожидавшему командиру, – единственная просьба и приказание: добраться до штаба и впоследствии вернуться сюда живым и здоровым.
– Есть вернуться, – сказал Филипчук.
– Все. Да, вот еще что…
Прервав себя на полуслове, Ремизов зажмурил глаза и стиснул зубы. Так он пролежал несколько секунд, и Сабуров понял, что старик говорит через
