Парирование квартой и обезоруживание захватом шпаги, рисунок Анджело
Пег Уоффингтон и букет роз
Незадолго до отъезда отца из Франции в одном известном парижском отеле состоялись публичные состязания фехтовальщиков, на которых присутствовало много авторитетных учителей и любителей этого искусства, большинство их которых приняли участие в самом действе. Отец находившийся под особым покровительством герцога Нивернского, тоже должен был выступать там по просьбе своего благородного покровителя. К тому времени отец уже имел репутацию лучшего фехтовальщика среди любителей; не меньшую славу он снискал себе искусством верховой езды.
«Не успели объявить имя моего отца, как знаменитая английская красавица, известная актриса мисс Маргарет Уоффингтон, в то время находившаяся в Париже, покоренная учтивым обхождением отца, выступила вперед и протянула ему маленький букет роз. Собравшиеся знатные дамы и господа были удивлены, но еще больше их поразила манера, с которой отец принял подарок. Он прикрепил букет себе на грудь над сердцем и воскликнул, обращаясь ко всем собравшимся мастерам:
— Я буду защищать его от всех противников!
Начались состязания, и отец сразился с несколькими ведущими мастерами, но ни один из них не коснулся и листочка на букете».
Постепенно синьор Доминико понял, что парижская светская жизнь на широкую ногу ему несколько не по средствам, и решил попытать счастья в Англии, куда уже добралась его слава и где его ждал радушный прием. Вскоре он женился на англичанке и навсегда поселился в нашей стране. Сперва он избрал своей профессией обучение верховой езде, а фехтование не преподавал довольно долго, хотя в 1758 году, когда его представили Доуаджер, принцессе Уэльской, он под давлением согласился взять на себя обучение молодой аристократки и верховой езде, и фехтованию.
Длинное итальянское имя оказалось очень неудобным в новой обстановке, поскольку английские друзья мастера демонстрировали полное невежество в отношении итальянского языка, поэтому он отбросил «Малевольти Тремамондо» и упростил свое имя до «мистер Доминик Анджело».
Всего лишь несколько месяцев спустя после прибытия итальянец попал под покровительство графа Пемброука, который впоследствии всегда обращался с ним как с личным другом, а не как с зависимым лицом. Граф был обладателем превосходных конюшен в Лондоне и в своем поместье.
Генри пишет: «Мой отец пытался ввести в английской кавалерии новый, более продвинутый способ ездить верхом. Это была его главная цель, особенно в конце жизни. Этот способ вниманию правительства предлагали еще в начале века, но, при всей целесообразности этой реформы, ее принятия так и не случилось. Позволю себе отметить, что это тем более странно, что отец несколько раз проводил эксперименты, выбирая наугад людей из нескольких кавалерийских полков, и бесплатно проводил с ними курс обучения, добиваясь превосходных результатов в отношении владения конем, что отмечали все мастера-наездники в королевстве.
Парирование терцией и обезоруживание захватом шпаги, рисунок Анджело
Упомянутое обучение отец проводил в графских конюшнях в Уилтоне; среди прошедших курс кавалеристов из полка Элиота был Филипп Эстли, впоследствии прославившийся вольтижировкой в собственном театре.
Слава моего отца как наездника вряд ли уступала его славе на поприще фехтования, хотя фехтованием он занимался только любительски. По возвращении в Лондон со своим другом и покровителем графом Пемброуком он получил приглашение на публичный поединок с доктором Кизом, считавшимся лучшим фехтовальщиком в Ирландии. Вызов был принят, проводить поединок договорились в таверне «Соломенный дом», куда отец и прибыл к назначенному времени — к двум часам, хотя и отъездил все утро верхом у лорда Пемброука. Его Светлость, как обычно, снизошел до того, что вошел в дом рука об руку со своим другом и протеже. Однако отец не ожидал увидеть столько собравшихся благородных господ и дам — рассчитывая встретиться с соперником один на один, он приехал в сапогах и костюме для верховой езды.
Отец никогда раньше не встречал своего соперника и был удивлен, когда увидел этого высокого спортивного человека в пышном парике. Без плаща и жилета, с закатанными рукавами рубашки, так что видны были мускулистые руки, обладатель которых мог бы потягаться на ринге с Брутоном или Слэком, доктор Киз расхаживал по комнате с учебной шпагой в руке.
Вот зрители собрались, и доктор, радушно поприветствовав прибывшего, налил себе перед поединком полный бокал коньяка, второй бокал предложил отцу, но тот, будучи непривычным к таким стимуляторам, вежливо отказался.
Доктор, подогрев себя вышеописанным образом, начал поединок так яростно и решительно, что искушенные в фехтовании зрители быстро поняли, что прямолинейный натиск — единственное сильное место ирландца.
Отец сначала только защищался, не пропуская ни одного удара, чтобы дать партнеру всласть насладиться своими атаками. Потом, когда соперник несколько утомился, а отец, тонко и ловко обороняясь, в полной мере продемонстрировал свое искусство, он перешел в атаку, нанес с дюжину ударов прямо в грудь разъяренному противнику, поклонился дамам и удалился под аплодисменты зрителей.
Вскоре после этой публичной демонстрации старший Анджело уступил просьбам друзей и начал учить фехтованию. Он, право же, в своем зависимом положении просто не мог пренебречь теми великолепными предложениями, которые к нему поступали. Его благородный покровитель, хотя и хотел бы, конечно, оставить отца полностью к своим услугам, все же с никогда не изменявшим ему великодушием посоветовал отцу принять предложения, которые ему делали. Именно эти уроки и заложили основу будущего благосостояния отца, а первым учеником его стал герцог Девонширский».
Парирование примой и обезоруживание захватом шпаги, рисунок Анджело
Генри Анджело, представитель второго поколения семьи, родился в 1755 году. Кажется, изначально отец хотел сделать из него не продолжателя фехтовальной династии (хотя самому ему сопутствовал феноменальный успех, в зените своей карьеры он зарабатывал, по собственным словам, по четыре тысячи в год), а утонченного джентльмена. Поэтому Генри послали учиться в Этон, а в 1772 году, когда ему исполнилось семнадцать, — и в Париж, чтобы подучиться там французскому языку. В Париже он попадает на жительство к некоему месье Буало, который оказался мерзким скупердяем и морил молодого человека голодом, пока однажды, «вспомнив про свою национальную гордость и о том, что один британец стоит полдюжины французов», тот не схватил месье за шиворот и не устроил ему такую взбучку, что до конца квартала хозяин обеспечивал ему вполне сносные условия, а потом молодой человек переехал в семью месье Ливье, женатого на англичанке, некогда бывшем балетмейстером в театре «Друри-Лейн». Если старый Буало был скрягой, то этот достойный человек оказался полнейшим сибаритом, так что под его крылом юноша зажил припеваючи.
Что же касается фехтования, то отец с самого начала неплохо подготовил юношу, а потом, решив все же сделать из сына продолжателя семейного ремесла, отдал его в обучение к месье Мотте, одному из лучших мастеров в Европе. Как пишет сам Генри:
«К этому искусству я питал гораздо больше склонности, чем к книгам, и быстро прогрессировал в науке нападения и защиты. Не раз уже я обязан жизнью тем своим успехам, и мальчишеское безрассудство того периода обеспечило мне мгновенную славу.
В ту пору любой, кто имел хоть какие-то претензии на благородство, носил шпагу. В Париже мало кому из молодых людей, бродивших по ночному городу или посещавших увеселительные заведения, удалось избежать уличных стычек, где мелькание шпаг было делом столь же обычным, как в Лондоне — мелькание кулаков. Мне случилось впутываться во множество подобных историй, хотя мне и повезло выбраться из них всех без малейшего вреда как для здоровья, так и для чести. Единственный выпавший на мою долю несчастный случай произошел во время товарищеского поединка с лордом Мазарини, когда конец рапиры противника вместе с шариком оказался у меня во рту.
Свой первый поединок я провел с неким французским офицером на одной из ярмарок, которые в Париже проходили два раза в год, — летняя, ярмарка Сен-Овид, и зимняя, ярмарка Сен-Жермен. Там был театр под названием л'Амбигю-комик.
Однажды вечером в этом театре, когда я поднимался со своего сиденья в антракте, сидевший рядом со мной офицер, явно охочий до драки, наступил мне на ногу. Приняв это за случайность, я не отреагировал, лишь выдернув ногу. Однако он тут же второй раз наступил на то же место. Я понял, что он намеренно хочет меня оскорбить, и жестом пригласил его выйти. Мы выбрались из театра, поднялись по узкой улочке и, наконец, оказались в каком-то тупике. Наш поединок продлился недолго и был прерван появлением двух офицеров полиции в сине-красных, расшитых серебром мундирах. Один из них схватил моего соперника, а второй — привел меня домой, где месье Ливье выступил в роли моего поручителя. Мне разрешили переночевать дома с условием, что на следующее утро я явлюсь в полицейский участок.
