Читаем без скачивания Носорог для Папы Римского - Лоуренс Норфолк

— Короли, как и строители, нуждаются в руководстве, иначе могут они нарушить пропорции и созидаемый ими дворец рухнет под собственной тяжестью…

— Позвольте, ваше святейшество, осведомиться, — встревает в беседу Вич, — отчего ваши секретари не обратили никакого внимания на нашу последнюю петицию, которую мы подали несколько месяцев назад, зато содержание ее стало известно вашим поварам, и она стала предметом насмешек судомоек и поварят, каковые насмешки не далее как неделю назад случайно услышал мой человек, заявивший, что такое обращение с нашей петицией — это политический вопрос, знак нерасположения…

Папа смотрит на посла холодно, а по мере того как Вич, спотыкаясь, неуклюже раскручивает свои построения, взгляд понтифика становится все холоднее. В конце концов Вич запутывается и, покраснев, умолкает. Португальский посол и Папа, в свою очередь, хранят вежливое молчание.

— Так вы говорили о пропорциях? — обращается Папа к дону Жуану.

Они продолжают обмен любезностями, испанский посол молчит и терпит, но фраза об «этих христианах с пустыми руками» окончательно выводит его из себя.

— Черт побери, Фария! — кричит он. — Будь прокляты ваши избитые оскорбления!

— Избитые? Барон Льяури, ну-ка, скажите мне, из скольких рыбачьих лодчонок состоит великий флот Льяури? Умоляю, дон Херонимо, опишите-ка ваши мощеные проспекты да грандиозные дворцы! Соборы и церкви, бесчисленную и бесстрашную армию Льяури…

Папа становится между ними, ладони его сложены, он поворачивается то к одному, то к другому. Речь дона Херонимо становится все более взволнованной, бессвязной, он то и дело сбивается на испанский, и каждое второе его слово — проклятие. На лице Папы — легкое недоумение. С чего это послы так разгорячились?

— Пойдемте, — коротко приказывает он и начинает взбираться по ступеням на вторую террасу; его эскорт умолкает.

Лестница ко второй террасе, растительность на которой выглядит менее ухоженной, чем на первой, идет полукругом, истраченные временем широкие каменные перила также описывают полукруг. Все трое выходят на обширную, мощенную белым камнем площадку, Папа держится слегка в стороне от Фарии и Вича, словно перепалка послов отдалила его от них. Он внимательно смотрит по сторонам, поводя крупной головой.

— В Льяури… — начинает дон Херонимо и тут же умолкает: голос его звучит сейчас даже громче, чем перед этим, эхом отдаваясь от камня.

Фария смотрит на него, но Папа будто бы и не слышит этого шума. Что-то привлекает его внимание в саду наверху. Впереди, в десяти — двадцати шагах, листва расступается, за ней видна стена. Откуда-то доносится звук падающего камня.

— У христианства много естественных врагов, — мягко говорит Папа. — Турки, сарацины, мавры, все те, кто не позволяет своим народам увидеть свет учения Христова и путь к Его царству… А есть и те, что рождены слепцами и кого следует заставить прозреть. Враги ли они нам? Волей-неволей они прозревают, но так яростно этому сопротивляются, что, прозрев, оказываются на грани уничтожения. Если они нам враги, то хотелось бы знать, какого рода?

Он поворачивается к своим спутникам, будто те способны ответить на этот вопрос. Солнечный свет беспрепятственно скатывается с голых камней. Он слышит, как шуршит и потрескивает что-то на верхней террасе. Враги — это некие призраки, строчки в депешах, а не реальные люди, это беспрестанно меняющиеся миражи. Взять хотя бы этих двоих: стоят, избегая смотреть друг другу в глаза, ждут, оба ждут. А то, чего они ждут, тоже разнообразием не отличается: Фария жаждет благословения, чтобы подразнить им испанцев; Вич в той же мере хочет получить благословение для Фернандо. Как же они похожи! И оба не видят настоящего врага.

— Пойдемте, — снова говорит он.

Никто не в состоянии ответить на заданный им вопрос, да ответ ему и не нужен. Он взбирается по ступеням на третью, последнюю террасу, задыхается, стоит, поджидая просителей. Во имя его ведутся далекие битвы. За тысячи миль отсюда над замками и обожженными солнцем равнинами реют его стяги. Трепещут в тягучих, ядовитых испарениях боевые вымпелы, но он остается вдали, задыхаясь в пустоте. Скачет вперед кавалерия, он слышит лязганье металла — это и есть война, и ведут ее безликие люди. Щеки горят от прилившей к ним крови, но внутренние органы все словно замерли, трудятся с натугой. Сердце бьется медленно, легкие едва колышутся. Он ходит-бродит в своем каменном убежище, пока генералы на передовой проливают кровь, но что, если фронт откатится назад? Что, если враги и сторонники снова поменяются местами? Небо такое яркое, что он закрывает глаза и видит красные сполохи. У Фарии отменные манеры, он наверняка припас еще один подарок, Гиберти полагает, что это очередной зверь. Папа непогрешим. Послы, их короли, их секретари-помощники — все они шуты, гоняются друг за другом, обмениваются пинками в зад, падают, вскакивают, хохочут, рыдают. Он смотрит вниз, на каменные ступени, видит, как в воздухе парят-переворачиваются комедианты, они вопят, сверкают сабли, падают на землю отрубленные конечности, катятся по ступенькам головы, не прекращая хохотать, визжать и болтать. Вырываются из-под кожи ребра, похожие на растопыренные когти какой-то огромной птицы. Сточные трубы под Прато забиты костями. Кости трещат…

— Ваше святейшество?

Солнце пронизывает ветви величественных пиний, играет на живой изгороди из тиса. Фария говорит об их общих врагах.

— Доказательства его глупости становятся с каждым днем все более явными, — говорит об одном из них Папа.

— Просто поразительно, как такой ничтожный ум может совершать такие грандиозные ошибки. Я считаю, что это чудо, — отвечает посол.

— Что ж, Фария, к вашим многочисленным талантам добавился и талант богохульника. Этот талант вполне уживается с остальными, — замечает Папа.

Идущий за ними Вич молчит. Время от времени Папа взглядывает на него, Вич покорно кивает в ответ. Верхняя терраса изрядно заросла, троица продолжает свою прогулку, но цель ее пока непонятна. Удары и шорохи становятся слышнее. Испанец каждый раз вздрагивает и озирается, двое других невозмутимо продолжают свою болтовню. Приближающийся грохот совершенно их не смущает.

Они проходят мимо небольших куртин фруктовых деревьев, ветви которых подперты рогатинами. Журчат фонтаны. Пинии прикрывают прогуливающихся от лучей солнца, они ступают по мягкому ковру из игл и наконец останавливаются возле высоких кустов, усеянных лиловыми цветочками. Фария горделиво улыбается: ему приятно, что его шутку оценили.

— Ваши пререкания не могут, конечно, не отразиться и на самом непререкаемом мнении, — замечает Папа, на сей раз обращаясь к обоим. Затем обдумывает каламбур касательно собственной «суетности», но отвергает его. День уже в самом разгаре, и здесь, в садах, он способен абстрагироваться от всего на свете. — Я не слишком силен в географии, — говорит Папа и воздевает руку, заранее отметая возражения Фарии, ибо пока не желает слышать хвалы собственному благоразумию и прозорливости. — Но будьте уверены, что я близко к сердцу принимаю все эти вопросы, касающиеся пропорций и расстояний, и признаю их значимость. — Что это? Кроха благосклонности, брошенная Вичу? Так и есть. — Их сложность пугает всех, кому приходится иметь с ними дело, включая и моих собственных, не слишком одаренных умом чиновников, дон Херонимо. Задержка вызвана отнюдь не обдумыванием шуток, но стремлением обо всем должным образом позаботиться. Я пообещал решить эту проблему, и я ее решу, запомните мои слова, дабы мне больше не пришлось повторяться.

Вот теперь в его голосе слышится явный упрек. Оба посла даже наклонились от усердия, выслушивая эту речь. И вдруг на лицах у них снова появились привычные маски: дон Жуан натянул маску придворного острослова и обольстителя, дон Херонимо — обиженного ребенка. Папа ковыряет землю носком туфли. Голуби хлопают крыльями, скрываются за высокими деревьями в западной стороне. Снова придется заняться стеной, лисы — это плохо, но хорошо, что они разогнали кроликов. Враги и сторонники: они меняются местами, и это неизбежно. Юлий научил его хотя бы этому. Они понуждают его наносить на карту мира границы, разделять земли и океаны, которых сами они никогда не видели и которых, вполне возможно, и не существует. Наследие Борджа.

Шум и грохот еще слышнее. Раздаются удары, говорящие о том, что где-то неподалеку происходит что-то серьезное, но непонятное. Вич приостанавливается, но остальные двое продолжают идти вперед как ни в чем не бывало, словно и не слышат ничего, а его колебания и остановки им словно бы даже неприятны. Он слышит, как трещат кусты и ветки, но живая изгородь здесь высока, выше человеческого роста, и он пока ничего не видит.

— Дон Херонимо? — подгоняет его Папа, шум приближается.