– Я не большой любитель, – извинился Чезаре.
– Капля вина, оставшегося от святой мессы, не может повредить.
– Дон Оресте, я уезжаю отсюда, – пригубив вино, объявил Чезаре.
У священника было много вопросов, но он знал, что Чезаре не щедр на подробности и никогда не заведет долгого разговора, когда можно обойтись коротким.
– Значит, ты покидаешь наш квартал, – сказал он. – Ты уверен, что поступаешь правильно?
– Ошибается даже священник на мессе, дон Оресте. Я делаю то, что мне кажется… – Он отпил еще немного вина. Оно было хорошее, натуральное и какое-то искреннее, каким бывает простой и бесхитростный человек.
– То, что тебе кажется более правильным? – закончил за него дон Оресте.
– То, что мне кажется удобным для меня, – уточнил юноша.
– Удобство и правильность, бывает, следуют разными путями.
– Не спрашивайте меня о том, чего я не знаю, – ответил Чезаре с улыбкой.
– Но я у тебя ничего и не спрашиваю. Ты многому научился за эти два года. Твой голос звучит по-другому. – И это было правдой: Чезаре казался другим человеком.
– Я видел много книг, но выбрал для себя мало, зато все время держал глаза открытыми. – Чезаре вернулся с фронта всего с пятью книгами, бутылкой коньяка и подарками для друзей.
Из высокого церковного окна виднелось хмурое небо.
– Боюсь, что зима в этом году будет суровой, – перевел разговор на другое священник, – кругом столько нищеты, даже небо плачет. Прежде мы говорили: потерпите, пока кончится война. Теперь она окончилась, и просим людей затянуть пояса, чтобы возместить ущерб, который она нанесла. Едва мы кончили воевать, как сами тут же разделились на белых и красных. Поговаривают о забастовках, призывают, как в России, к революции. Из России, сын мой, исходят великие искушения, но не свергая правительства и проливая кровь, освобождается человек от нищеты. Любовь, а не насилие спасет мир. – Священник снял очки и принялся своим клетчатым носовым платком протирать стекла. – И уж, конечно, не нам – не бедному священнику и не юноше, хоть и с сильной волей, – переделывать судьбы мира. Война изменила многое, но, увы, изменила не к лучшему.
– Для кого-то и к лучшему, – возразил Чезаре, – но все же мало тех, кому повезло.
– Как бы то ни было, оставим вечные проблемы: нищету духовную и материальную. В нашей маленькой пастве, хоть это и слабое утешение, нищета в основном материальная. – Почти все его прихожане были добрыми христианами.
– Я не забуду, что родился здесь, – сказал Чезаре, – не забуду своих друзей и всех тех, кто помогал моей семье, моим братьям.
– Для них было сделано все возможное: пусть господь примет их души. – Священник воздел глаза и руки к небу.
– Да, дон Оресте. – Чезаре вытащил из кармана пиджака конверт. – Я не знаю, как возместить эти добрые дела, вы знаете это лучше меня. – И уверенной рукой протянул конверт священнику.
В конверте была значительная сумма.
– Я могу взять эти деньги? – спросил он, вкладывая в этот вопрос еще один: праведным ли путем получены они?
– Я их заработал, торгуя вином. – Это было сказано честным тоном.
– Хорошо. И я принимаю их как честные деньги, – сказал дон Оресте, который, возможно, еще и испытывал некоторые сомнения.
– Я их заработал, торгуя вином, – повторил Чезаре. – «Но существуют ли честные деньги, кроме тех, что зарабатывали мой отец и моя мать? – подумал при этом он. – Можно ли считать честными деньги от военных поставок или от фармацевтики Кастелли?» – Он многое усвоил за эти годы, но никто не мог объяснить ему, как человек становится богатым. Всегда есть тайна у истоков любого состояния. За свои дела он уже просил прощения у бога.
– Я беру их как честные деньги, – повторил дон Оресте. – Ню ты уверен, что хочешь дать мне именно эту сумму?
– Несколько лет назад я заключил обязательство с господом именно в вашей церкви. Я не рассчитался, конечно, еще этой суммой, но это только начало, чтобы показать мою добрую волю. Вы лучше знаете, как использовать эти деньги. Я буду работать честно, сообразно правилам, записанным в людских законах, которые отличны от законов господа. Но я обещаю не пачкать своих рук и держаться подальше от мерзости. У меня неплохие перспективы, но я пока еще не тот, кем хотел бы стать.
– Но чего же ты хочешь, в конце концов? – Дон Оресте терял с ним терпение.
– Я хочу строить дома, – сказал твердо Чезаре, – потому что каждый новый дом прибавляет надежды и дает кров тем, кто ютится в лачугах. Я не могу обещать дом каждому, но никто не помешает мне построить столько домов, сколько я смогу. Держите эти деньги. Каждый месяц, как только я развернусь, церковь будет получать от меня помощь для бедных.
Священник пристально посмотрел на него, словно желая прочесть самые сокровенные его мысли.
– Деньги – это не все, – сказал он.
– Да, но они помогают жить с большим достоинством, – возразил парень.
– Ты, может, думаешь, что господь нуждается в твоих субсидиях? – язвительно произнес священник, пытаясь умерить его амбиции.
– Господь, конечно, нет, но бедный люд – да. Рука дающего не оскудеет. – Он умел выкрутиться в любом споре.
– Хорошо. В таком случае приход принимает твою помощь. – Священник встал и благословил его.
– Дон Оресте, – прощаясь, сказал Чезаре, – у меня есть грехи, которые нуждаются в прощении, но я не думаю, что добрый господь согласен дать мне прощение за эту скромную мзду. Я так и не научился молиться, как вы меня учили, и это единственный способ, который у меня есть, чтобы показать мою веру.
– Иди, сынок, и благослови тебя бог. – Дон Оресте увидел в нем белого лебедя и вознес молитву за то, чтобы видение это отвечало действительности.
Глава 33
В серые зимние сумерки он вернулся в тот дом, который остался в его памяти навсегда освещенным ярким июльским солнцем. Он помнил ласточек и стаи голубей, которые меняли цвет в прозрачном воздухе, мелодичный и веселый перезвон колоколов. И вот он снова оказался здесь, но холодной ломбардской зимой.
– Мой мальчик, ты вернулся. – Матильда ждала его, стоя наверху лестницы, одетая в темное, с грустным и бледным лицом.
Чезаре обнял ее без слов. Он ждал звонкого смеха, ее оживленного говора, исходящего от нее аромата, который был сходен с запахом дома: аромата глицинии и специй, с которыми она возилась на кухне. Он ожидал увидеть радость в ее черных блестящих глазах, а встретил взгляд печальный и угасший.
– Что с тобой, Матильда? – Чезаре поддержал ее, обняв за талию, и уложил на диван в знакомой гостиной.
– Да, вот видишь, какая я развалина? – сказала она с улыбкой, делая над собой усилие, чтобы выглядеть оживленной.
