Они только что поужинали и теперь стояли в своем лагере, образовывавшемся в промежутке между высоким снежным застругом, палаткой и нартами. В этой ледовой пустыне не могло появиться ничего такого, что представляло бы опасность для этих полярных скитальцев. Тем не менее было в этой местности нечто такое, сугубо мистическое, что порождало у видавших виды путешественников чувство полной незащищенности и какого-то неосмысленного страха. Именно этот страх, это ощущение безжизненности, заставляло полярников любую «очеловеченную» вещь, любое проявление человеческой деятельности считать «меткой бытия», радуясь ей, как своему земному следу, как доказательству собственного существования.
— Просто не верится, что до нас кто-то уже доходил до этой отметки, — задумчиво всматривался начальник экспедиции в серовато-оранжевое пространство перед собой, на котором едва проклевывалось нечто похожее на основательно поугасший небесный диск. — Все-таки мужественный человек этот Шеклтон, если сумел добраться сюда.
— Завтра мы уже будем уверены, что южнее нас ничто живое не появлялось: ни зверь, ни птица, ни человек.
— Как знать, как знать, — вмешался в их разговор стоявший рядом доктор Уилсон. — Многое ли мы знаем об этой «мертвой земле мертвых», чтобы рассуждать таким образом?
— В летописи Антарктиды вы, доктор, неминуемо предстанете в ипостаси её первого философа, — едва заметно склонил голову Бауэрс. — Уверен, что этот титул закрепится за вами на века. Но углубляться в ваши философские постулаты мы все же не будем, увольте.
— Нет, вы изъясняйтесь, изъясняйтесь, — великодушно позволил ему доктор.
— Из записок самого Шеклтона нам известно, на какой параллели он прекратил свой путь к полюсу, и этого достаточно, чтобы уже завтра объявить всему миру, что этот антарктический Рубикон мы перешли. Разве что вы подозреваете, что нас уже опередил этот вездесущий Норвежец?
— О, нет, я не имел в виду Норвежца, — резко взмахнул руками Уилсон, скосив при этом глаза на Скотта. — Просто мы еще не знаем, по каким законам развивается наша планета и как давно этот континент покрыт вековыми льдами. А поскольку единственным транспортом все равно остаются собачьи упряжки, то кто знает, не побывал ли здесь кто-либо из китобоев или латиноамериканских индейцев?
Услышав упоминание о Норвежце, капитан тут же опустил голову и отошел, предоставляя двум офицерам возможность продолжить свой диспут без его присутствия. Но оказалось, что уйти от чьих-то разговоров о его сопернике значительно легче, нежели избавиться от собственных мыслей о нем. До поздней ночи тень Амундсена, как трагическая тень Командора, нависала над капитаном, заставляя сомневаться в своем первенстве, а значит, и в правильности организации этого похода, в самом смысле всей этой экспедиции.
Ох, не зря его офицеры вновь вернулись к разговору о собачьих упряжках, не зря! Судя по всему, никто из них не сомневается, что Норвежец идет к полюсу в окружении огромной своры эскимосских собак, которые не только тащат на себе весь груз, но и позволяют отдыхать на санях тем из полярников, кто выбивается из сил, если только в группе Амундсена такие находятся. И, не доведи господь, если Норвежец придет к вершине планеты первым, только тогда причина поражения британцев станет очевидной.
Утром капитан поднялся в прескверном настроении, в каком обычно бывают люди, терзаемые подозрениями и дурными предчувствиями. «Если ты сейчас же не избавишься от своих страхов и сомнений, то погибнешь, так и не узнав, появился флаг Норвежского королевства на полюсе или нет!», — попытался раздраженно одернуть себя Скотт, однако это ему не помогло. Забылся же опытный полярник только тогда, когда с очередного вала ему открылась огромная снежная пустыня, покрытая высокими застругами[34]. Какие бы мысли и предчувствия его ни одолевали, сейчас у него есть только один путь — к полюсу. Даже если бы Скотт был уверен, что на краю этой долины его ждет гибель, свернуть он уже не смог бы, поскольку всем мировым сообществом это было бы воспринято, как предательство интересов отечества; предательство надежд всех тех полярных странников, которые давно и безгранично доверились ему.
С высоты ледового вала покрытая застругами долина казалась ему морем с застывшими пенными волнами, но миражная красота эта исчезла, как только полярники очутились посреди этого коварного «моря». На какие-то заструги они рисковали взбираться, какие-то предпочитали подолгу обходить, чтобы тут же предстать перед еще более крутым «барханом», да к тому же охваченным щетиной скрепленных снегом ледовых кристаллов. При этих переходах полярникам, естественно, пришлось отказаться от лыж, которые легко можно было сломать на любом из застругов; мало того, шестого января они даже решились оставить лыжи на месте очередной стоянки, чтобы облегчить вес саней и в надежде подобрать их на обратном пути.
Но утром, пройдя чуть больше мили и увидев перед собой плато, покрытое ровным, почти идеально «лыжным» снегом, группа поняла свою ошибку и потратила массу времени, чтобы вернуться за лыжами.
При этом Скотт дал себе и своим спутникам слово никогда, ни при каких обстоятельствах от лыж не отказываться, а, чтобы облегчить санный груз, пообещал вскоре заложить еще один склад.
Появилось и первое ранение: ремонтируя сани, унтер-офицер Эванс сильно порезал руку. Врач Уилсон тут же наложил на нее повязку, но, обрабатывая рану, взволнованно покачивал головой. Рассчитывать на скорое избавление от такой глубокой раны моряк мог, только пребывая в тепле и в спокойствии, однако ни того, ни другого обещать ему группа не могла.
Правда, сутки спустя полярники вынуждены были задержаться на перевале какой-то ледовой возвышенности, где утром их застала метель, сопровождаемая густым снегопадом. Воспользовавшись этим вынужденным отдыхом, врач еще раз обработал рану Эванса и туго перевязал ее, так ничего утешительного и не пообещав. Упакованные в спальные мешки, уложенные в двойной утепленной палатке, полярные странники вновь чувствовали себя комфортно, кроме начальника экспедиции, над которым вновь нависала норвежская «тень Командора».
— Каковой бы ни была погода, — сразу же предупредил он своих спутников, — больше суток задерживаться здесь мы не имеем права. И не только потому, что кое-кому постоянно грезится видение в облике Амундсена, который вроде бы опережает нас, — раздраженно заметил он, явно упреждая рассуждения Отса и Бауэрса. — Не нужно забывать, что мы и так основательно выбились из летнего графика и что у нас очень мало провианта.
