Читаем без скачивания Семейная Хроника. Сокровенные истории дома Романовых - Вольдемар Балязин

В первые часы после смерти матери Павел принял экстренные меры по приданию законности своему восшествию на престол.

Уже в день смерти Екатерины к присяге были приведены все чиновники Петербурга, а также Сенат, генералитет и Святейший Синод. Объявляя в манифесте о кончине Екатерины, Павел извещал о своем вступлении на престол и приказывал «верным Нашим подданным учинить Нам в верности присягу». Вслед за тем сразу же последовали приказы, содержание которых говорит само за себя: «О приеме Государем Императором на Себя звания Шефа и Полковника всех гвардии полков», «О запрещении генералам носить другие мундиры, кроме того корпуса, которому принадлежат, а офицерам другого одеяния, кроме мундиров», «О запрещении служащим, как генералитету, так и в штабах генеральских, носить мундиры разных цветов» и другие.

Александр объявлялся наследником престола и военным губернатором Петербурга, назначался шефом Семеновского полка, а Константин — шефом Конногвардейского. В ночь на 7 ноября в своих казармах была приведена к присяге вся гвардия. Утром начались вахт-парады, и как только Павел провел первый из них, он в сопровождении Александра, как военного коменданта Петербурга, совершил верховой выезд на улицы столицы.

Седьмого ноября с утра две сотни полицейских начали срывать с голов круглые шляпы, а фраки рвать в клочья. Одновременно все парадные двери начали перекрашивать в черно-белую шахматную клетку.

«В продолжение восьми часов царствования Павла, вступившего на всероссийский самодержавный трон, весь устроенный в государстве порядок правления, судопроизводства — одним словом, все пружины государственной машины были вывернуты, столкнуты из своих мест, все опрокинуто вверх дном и все оставлено и оставалось в сем исковерканном положении четыре года», — вспоминал А. М. Тургенев, сопровождавший Павла в его поездке по Петербургу.

Приехав на Царицын Луг, Павел трижды объехал вокруг оперного театра и, встав перед главным входом, обычным охрипло-сиповатым голосом прокричал флигель-адъютанту и второму военному губернатору Архарову:

— Николай Петрович! Чтобы театра, сударь, не было!

Вечером, когда Тургенев ехал мимо Царицына Луга, пятьсот рабочих при свете фонарей ровняли место, где утром стоял оперный театр. «Это событие, — писал Тургенев, — дало мне полное понятие о силе власти и ее могуществе в России».

Город присмирел. Страх усилился еще более после того, как 10 ноября в город церемониальным маршем под визг флейт и грохот барабанов гусиным (прусским) шагом вошли гатчинские войска. Они скорее напоминали иностранный оккупационный корпус, чем часть российских вооруженных сил. Гатчинцы немедленно были рассредоточены по гвардейским полкам, чтобы стать экзерцицмейстерами, сиречь профессорами шагистики и фрунта, а также ушами и очами нового государя.

Разумеется, тут же вспыхнул конфликт между гвардейцами и гатчинцами, разгоравшийся тем сильнее, чем глубже происходила ломка старых, екатерининских установлений. Дело дошло до того, что на смотре Екатеринославского гренадерского полка Аракчеев назвал георгиевские знамена этого полка «екатерининскими юбками». А ведь Аракчеев, кроме того, что был комендантом Петербурга, сразу же стал генерал-майором и командиром Преображенского полка, шефом которого был сам Павел.

Все, что составляло основу и суть предыдущего царствования, с первых же дней правления Павла ломалось, уничтожалось и предавалось анафеме.

В несколько дней Петербург, Москва, а затем и губернские города России неузнаваемо преобразились. Всюду появились черно-желтые полосатые будки, шлагбаумы, пуританская строгость в партикулярной одежде; запрещалось носить фраки, круглые шляпы и якобинские сапоги с отворотами. Для всех офицеров стало обязательным ношение мундира по всей форме во всякое время суток, при всех обстоятельствах. Любой из партикулярных граждан — будь то мужчина, женщина или ребенок — при встрече с императором обязаны были стать во фрунт, а затем снять шляпу и кланяться. Равным образом это относилось и к тем, что ехал в возках или каретах, — они обязаны были, выйдя из экипажа, кланяться императору. Нерасторопность и невнимательность наказывались арестом и препровождением на гауптвахту.

Павел велел послать каждому командиру полка высочайшее именное повеление, в котором указывалось: «С получением сего следовать со вверенным вам полком на назначенные непременные квартиры». Причем об этом перемещении не были уведомлены ни Военная коллегия, ни командовавшие войсками генералы. О местах новой дислокации знали лишь в собственной канцелярии Павла, но маршруты определялись произвольно командирами полков. Провианта и фуража по пути следования полков заготовлено не было, и потому «великое переселение» армии напоминало нашествие татар.

Историк Н. К. Шильдер констатировал: «Выказанное императором Павлом миролюбие не замедлило отразиться на двух мероприятиях нового царствования. Ко всеобщей радости, назначенный Екатериной рекрутский набор был отменен и затем последовало мгновенное прекращение войны с Персией. Войска, действовавшие на восточном берегу Каспийского моря под предводительством графа Валериана Александровича Зубова, были немедленно отозваны в Россию, но неслыханным образом помимо их непосредственного начальника, брошенного на произвол судьбы среди неприятельского края и оставленного без всякого уведомления. Все достигнутое во время похода в Закавказье было брошено — без разбора, без толка, жертвуя всеми приобретенными уже выгодами и руководствуясь одним только соображением: уничтожить с корнем последнее, к сожалению, недоконченное предприятие Екатерины».

А. М. Тургенев писал: «Чтобы не быть зарезану толпою каких-либо бродяг, граф Зубов упросил бывшего при армии с казаками наказным атаманом бригадира Платова конвоировать его и весь штаб армии до крепости Баку, где приняли их на корабли русского флота и отвезли в Астрахань. По возвращении с войском бригадира Платова на Дон его схватили и отконвоировали в Петропавловскую крепость, где он и содержался в темном каземате более трех годов».

А один из полков Зубова — Сибирский драгунский — получил приказ следовать из Дербента в Тобольск. Около двух лет шел туда полк, и драгуны пришли в Тобольск не на конях и в седлах, а под седлами, то есть всю амуницию и конскую сбрую принесли на себе.

Блестящая, веселая, часто праздничная столица великой империи преобразилась в прусское захолустье, где, по словам адмирала А. С. Шишкова, человека тонкого и наблюдательного, «настал иной век, иная жизнь, иное бытие».

За малейшее нарушение предписанных правил следовала неотвратимая кара — высылка из Петербурга, лишение должности, понижение в чине, арест или опала. Из-за этого доминантой общественного состояния стал страх. Но, пожалуй, более прочих боялись Павла его сыновья. Полковник Конной гвардии Н. А. Саблуков писал: «Оба великих князя смертельно боялись своего отца, и, когда он смотрел сколько-нибудь сердито, они бледнели и дрожали как осиновый лист. При этом они всегда искали покровительства у других. Вот почему они внушали мало уважения и были непопулярны».

Вместе с тем Павел неожиданно для всех растворил ворота крепостей, острогов и тюрем. Он даровал свободу А. Н. Радищеву, Н. И. Новикову, национальному герою Польши Тадеушу Костюшко, выпустив на свободу и 12 000 его сотоварищей, разосланных Екатериной по медвежьим углам империи на каторгу, в ссылку и на поселение.

Последнее было воспринято как посмертное противостояние еще не похороненной Екатерине. Точно так же было оценено и еще одно распоряжение Павла, показавшееся даже кощунственным: 19 ноября, через две недели после смерти Екатерины, когда прах ее еще не был погребен, Павел приказал вынуть из-под пола Александро-Невской лавры останки Петра III и переложить их точно в такой же гроб, в каком покоилась и Екатерина. Именной указ об этом был дан 9 ноября, когда была учреждена Печальная комиссия во главе с князем Юсуповым, которой вменялось в обязанность перенести прах Петра III из Александро-Невского монастыря в Петропавловскую соборную церковь.

Двадцать пятого ноября произошла нелепейшая церемония: Павел торжественно возложил на гроб отца императорскую корону, произведя таким образом посмертную коронацию, которую Петр III не успел осуществить при жизни.

Второго декабря гроб с прахом Петра III повезли в домовую церковь Зимнего дворца, где стоял гроб с телом Екатерины. От Александро-Невской лавры по Невскому проспекту при восемнадцатиградусном морозе шли с непокрытыми головами сотни сановников и генералов, а сразу же за гробом шествовали герои Ропши — главные из оставшихся в живых цареубийц — Алексей Орлов и Федор Барятинский.

Павел I заставил Алексея Орлова и Федора Барятинского четверть часа идти за гробом Петра III и стоять в соборе все время службы. Когда все кончилось и Орлов вернулся домой, его ждал подарок нового императора — золотая, усыпанная бриллиантами табакерка, на крышке которой вместо портрета царя была изображена виселица.