Читаем без скачивания Флибустьеры Чёрного моря - Анатолий Спесивцев

Мол, гетмана отравил кто-то из своих, чужих-то к нему и на пушечный выстрел не подпускали. Значит, не раскрыв предателя, запорожское войско всё время будет находиться под опасностью нового предательства. Да и старшина получила верное известие, что Конецпольский уже подготовил большое войско для войны с казаками. Выступить против поляков сейчас означало заведомо обречь себя на поражение.

Голота таким поворотом дела была крайне недовольна. У Хмельницкого возникли бы серьёзнейшие проблемы прямо сразу после избрания, если бы он не призвал всех желающих идти грабить приморские города Турции, которым султан оказать помощь не может, потому как застрял в Персии.

"Пограбить? Всегда готовы!" — вот как можно охарактеризовать неизменное настроение этой части запорожского общества. Деньги у них не задерживались никогда, главным их принципом было: "Награбь и пропей побыстрее!". Предложение Хмельницкого они встретили с одобрением. Было и немало казаков, не желавшие размениваться на банальный грабёж, а жаждавшие отомстить проклятым ляхам и защитить веру отцовскую. С ними активно работали и вернувшиеся в Сечь характерники, умеющие уговаривать куренные, полковники и сотники. Большую часть уговорить удалось.

Несколько сот запорожцев, к сожалению, никакими аргументами пронять было невозможно. Они, осознав, что большинство действительно отправится на юг, ушли с Сечи на Левобережье. Там одно за другим вспыхивали восстания крестьян, доведённых до отчаянья панами, кстати, в большинстве, совсем не польскими, а своего корня, евреями-арендаторами, католическим и униатским клиром.

Послали агитаторов-лирников и по сёлам, призывать уходить на юг, где теперь для них есть землица, недоступная панам. Но хлопы опыта преодоления застав не имели, так что в южные запорожские паланки в первые месяцы добралось всего несколько тысяч человек. Слабо поддержанные запорожцами бунтовщики были выловлены и казнены уже к осени, много быстрее, чем в реальной истории. Каратели лютовали на всём Левобережье Днепра, измываясь над беззащитными селянами.

Когда Аркадий, предложивший такой финт ушами, узнал подробности издевательств, у него впервые в жизни заболело сердце. До этого не беспокоившее его никогда. Умом он понимал, что в это время у казаков ещё не было сил быстро сломать панскую Польшу, а война на истощение для казаков была гарантированно проигрышна. Но эта политическая интрига оставила на его сердце рубец. Впрочем, это было позже, а пока он двигался, то пешком, то в телеге, на Азов вместе с войском.

Ехал в статусе военно-технического советника. То есть так это никто не формулировал, но задания, выставленные ему советом атаманов, вполне вписывались в такое определение. На разборе первого морского похода, в котором он участвовал, Аркадий растёкся мыслью по древу о важности своевременного применения оружия, поставив примером слишком ранний запуск ракет против последней каторги и утопление из-за этого одного из стругов с большими потерями для казаков в людях.

Атаманы выслушали его внимательно, согласились с ним, но выводы сделали неожиданные. Ему и Васюринскому запретили участвовать в боях, кроме защиты собственной жизни. Как на море, так и на суше. Никаких морских походов, штурмов вражеских городов и рейдов по тылам противника.

Аркадий так и не понял, чья это была инициатива, но точно не Васюринского. Бедолага выслушал этот запрет, как смертный приговор. Нет, куда менее спокойно, чем приговор к любому виду казни, Аркадий в этом не сомневался. Знаменитый куренной кричал, можно сказать, орал, возмущался, требовал немедленной отмены, грозился наплевать (и не только) на все приказы ему, казаку, сидеть в тылу. А какие он при этом взгляды на попаданца бросал… вспомнить страшно. Потом начал жаловаться на судьбинушку и, как наверняка будет со стыдом вспоминать потом, умолял атаманов отменить это постановление. Но атаманы были непреклонны.

— Ваши жизни слишком важна, чтобы ею рисковать! — сказал, как приговорил, Татаринов.

— Ну ладно, попаданец хренов, а я-то причём?! — продолжал кипятиться Иван.

— Притом, что ты уже наловчился помогать ему вспоминать важные для нас вещи. Получится ли это у кого другого, Бог весть. Посему постановление для тебя обязательно. И, чтоб ты не вздумал баловаться, приняли мы это постановление по просьбе большинства характерников. Это именно они так решили, ну, а мы, поддержали. Храбрецов у нас и без вас хватает, а других таких людей нет и не предвидится. Понял?

Совсем расстроившийся Иван, как показалось Аркадию, ничего не понял, переживая утрату возможности участвовать в боях. По наблюдениям попаданца Васюринский был адреналиновым наркоманом и, в придачу, действительно считал своими правом и обязанностью вести казаков своего куреня в бой. Сам Аркадий своей несостоявшейся славы героя не жалел. Наоборот, обрадовался пониманию атаманами важности содержащихся в его собственной голове знаний.

Благо и финансовой необходимости ходить в набеги у него уже не было. Срачкороб наладил выпуск своих изделий, честно выплачивая попаданцу его долю за каждую проданную единицу. Учитывая огромную их популярность и высокую стоимость, только на доход от них Аркадий мог бы жить вполне безбедно. А ведь ему ещё перепадало кое-что и от производителей деревянных полукирас. Впереди маячили куда более солидные прибыли от рудников, копей и других изобретений, которые он намеревался вводить в жизнь. Тяги к личному участию в убийствах и грабежах у него не было.

Города крепки не стенами.

Азак, 3 Зуль-Хиджжа 1046 года хиджры.

(28 апреля 1637 года)

Тревожно было в Азаке. Не только в халупках городской бедноты, традиционно склонной к панике, но и в домах почтенных торговцев живым товаром, привычным к разнообразным напастям. Это-то было естественно, да и страх был там умеренный. Люди верили в несокрушимую мощь армии повелителя правоверных, знали, что гарнизон недавно увеличен в два раза, стены укреплены, запасы пополнены. Делегация самых уважаемых горожан и купцов из Стамбула, все сплошь — работорговцы, даже набралась наглости требовать от городских паши и сердара немедленных действий по разгону казаков. У них, видите ли, вся торговля стала, нет возможности выполнить заказы, в том числе из дворца султана.

С каким бы удовольствием сердар Ибрагим-бек отдал их дома и дворы на разграбление своим воинам! Но многие из пришедших действительно поставляли товар Великому визирю или даже во дворец повелителя. Приходилось извиняться, убеждать в опасности выхода войск в поле, заверять, что как только татары в большом числе явятся на помощь, казаков разгромят и отдадут всех уцелевших высокоуважаемым торговцам (чтоб вам лопнуть от жадности!).

Достопочтенные торговцы могли себе позволить забыть об итогах первой вылазки, а сердар не имел права это делать. Уж очень печально всё тогда обернулось для воинов османской империи. Вспоминать то ночное сражение сердар не любил, но оно само вспоминалось.

Глубокой ночью в бесшумно отворившиеся ворота плотной колонной выбежали восемьсот воинов, секбанов* и азапов, и, разделившись надвое, отправились к ближайшим местам землекопных работ. Организуя эту вылазку, сердар рассчитывал, что роющие свои окопы казаки будут вооружены только лопатами, в худшем случае, саблями. Но воины пророка практически одновременно наткнулись на засады. Их в упор, чему и ночная темень не мешала, стали расстреливать картечью. Начавших отступление правоверных у места выхода из города ожидала ещё одна засада, стрелявшая не менее убойно. Отступление превратилось в паническое бегство, большинство сражённых и раненых имело раны в спину.

Расстреливаемые османы, давя друг друга, пытались протиснуться через предвратный мост к безопасности, когда казаки врубились в толпу сзади. Сердар, организовывавший вылазку и оставшийся ждать её результатов, скомандовал закрыть ворота, обрекая всех не успевших вернуться на смерть. Нескольких, впрочем, подняли на верёвках на стену их товарищи вдалеке от схватки. Но, не отдай Ибрагим-бек тогда такого приказа, казаки ворвались бы в город на плечах отступавших. На всё воля Аллаха, только он отмеривает длину жизни для всех людей.

Вылазку, естественно, объявили великой победой. Потери врага исчислили в тысячи. Проведённая с вернувшимися воинами воспитательная работа дала результаты. Они сами предпочли числиться победителями, сразившими каждый не менее десятка врагов. Панических слухов тогда избежать удалось, но воины в крепости всё отчётливее стали понимать сложность положения осаждённого города.

Не добавляла оптимизма морская блокада, в которую, вероятно, попал Азак. Ни одного прибывшего из метрополии судна за две недели. Других причин, как перехват их казаками в море, сердар не видел. Если вспомнить, что крымский хан Инайет-Гирей в последнее время игнорирует приказы из Стамбула, и приход его войск на помощь весьма сомнителен, то складывалась совсем печальная картина. Оставалось полагаться на милость Аллаха, потому как никто другой помогать осаждённому городу не спешил.