Не часто приходилось Шарову беседовать с людьми. Но здесь под рукой был материал, он уверенно, даже с каким-то несвойственным ему подъемом, рассказывал об итогах прошедшего года, какие изменения в сельском хозяйстве предполагаются, сколько средств, техники будет выделено. Слушали его с подчеркнутым вниманием.
Довольный, что говорил удачно, он умолк, ожидая вопросов. Одна из женщин сказала Аникину:
— Стога-то за рекой надо бы перевозить. Снегу все валит и валит. Скоро совсем не подступишься.
— Сделаем, — сказал председатель.
И сразу все заговорили о неотложных делах, все-таки не часто наведывался председатель в эту отдаленную бригаду. Шаров сидел красный, не знал, куда глаза деть.
Ехали обратно, и он задал Аникину мучивший его вопрос:
— Иван Еремеевич, плохо я говорил?
— Это почему? — удивился тот.
— Никакого следа. Сразу заговорили о другом.
— Так ведь бабы, что с них возьмешь, — невнятно ответил Аникин.
Сразу по приезде Шаров отдал Дерябину заверенную бумажку с цифрами.
— Считай, ничего не сделал. Не умею, да и к моему приезду собрания уже прошли.
— Как ничего не сделал? Ты что? А это? — Он ткнул в печать и подпись Аникина.
— А это, чтобы отвязаться. План у них другой.
— Это мы еще посмотрим, как отвязаться. Подпись есть, заставим. Не я буду, а район в передовые выйдет. Нет, это замечательно! А то другие возвращаются, докладывают черт-те что… Он ничего мужик, этот Аникин?
— Наверно, ничего.
— Молодец, Сашок, не зря на тебя надеялся.
Шаров недоуменно смотрел на оживленного Дерябина, который расхаживал по комнате, выделенной ему на время работы, потирал руки.
— Не я буду, а район в передовые выйдет, — опять повторил он.
Утром следующего дня Шаров увидел Аникина в Марьине. Встретились в столовой.
— Какими судьбами? — обрадовался Шаров встрече.
— Вызвали на совещание. Вчера звонок был.
Пошли вместе. В просторном зале уже толпился народ, хотя совещание было назначено на двенадцать.
К ним подошел Дерябин. Размашисто хлопнул по руке Аникина.
— Подготовил выступление, Иван Еремеевич?
— Нет, не получилось…
— Ну, это вы бросьте. Пойдемте со мной.
В пустом кабинете Дерябин усадил председателя за стол, подал бумагу, карандаш.
— Обдумывайте. Ваше выступление будет первым.
— Да о чем говорить-то? — непонимающе спросил Аникин.
— О делах, Иван Еремеевич, о делах. Дела ведь у вас не так плохи, а? Пишите.
— Не умею я выступать на больших собраниях, — сказал Аникин. — Да и остерегаюсь. Чем выше трибуна, тем больше глупости из меня прет.
— На похвалу напрашиваетесь, Иван Еремеевич?
Аникин удрученно вздохнул.
— Не знаю, что писать. Увольте.
Дерябин нервно взглянул на часы, покачал головой. Потом отобрал у председателя бумагу и стал писать. Аникин, сидя рядом, безучастно смотрел в окно, за которым ветер гнал сухой снег.
— Вот с этого и начинайте, а там добавите от себя. Главное — начать, — торопливо проговорил Дерябин, отдавая листки. Аникин не глядя сунул их в карман.
Совещание открыл небольшим докладом высокий мужчина с орденскими ленточками на пиджаке. Шаров с беспокойством поглядывал на Аникина, сидевшего в третьем ряду вместе с бритоголовым человеком, тоже, видимо, председателем. Когда Аникина назвали, он не спеша направился к трибуне. Медленно вытащил из кармана листки, долго расправлял их огрубевшими пальцами, потом с тщательностью нацепил очки со сломанной оправой и стал читать. Должно быть, почерк Дерябина был неразборчив, председатель делал длинные паузы, говорил, как камни ворочал. Его плохо слушали.
— Еремеич, поторопись.
Аникин поднял взгляд на крикнувшего и снова невозмутимо уткнулся в бумаги. Потом вздохнул и проговорил:
— Не пойму, что тут и написано.
— Да ты что, пьяный, что ли, писал?! — крикнули из зала.
— Да разве это я писал? — включился Аникин в игру. — Вот! — и указала на Дерябина.
В зале задвигались, послышались приглушенные смешки. А Аникин собрал бумажки и положил перед багровым от злости Дерябиным на стол.
— С чужого голоса куковать не могу. Не приучен. Не получается, — сказал он и пошел в зал.
Дерябин проводил его тяжелым взглядом.
В перерыве Шаров подошел к Аникину.
— Зачем вам это нужно было? Дерябин не из тех, кто прощает. Уж лучше бы поступить, как все: спорить, ругаться, а не заверять бумажку. Дельнее было бы…
— Не знаю, что дельнее, — возразил председатель. — Теперь меня одного будут трепать, о других забудут. Чуете разницу?
В голосе его Шарову послышались хвастливые нотки: я, мол, понимаю, что приношу себя в жертву, но делаю это ради спокойствия колхозников. «Новоявленный Аника-воин», — подумал Шаров.
Примерно года через два по делам газеты Шаров опять был в Марьине. На автобусной остановке неожиданно столкнулся с Аникиным. Одет тот был в добротное пальто, меховая шапка спускалась на глаза, белые чесанки — все на нем новое, все с иголочки. И это новое, еще не обмявшееся одеяние никак не вязалось с обликом прежнего председателя.
— Здесь, в райцентре, обретаюсь, — сообщил Аникин, предупреждая вопрос. — На льнозаводе…
Рассказ его не удивил Шарова, не зря он говорил, что Дерябин не из тех, кто прощает.
Тогда после совещания Дерябин еще на несколько дней остался в Марьине, ездил по колхозам, побывал в том числе и в «Красном холме». Остался крайне недоволен тамошними порядками: механизмы бездействуют, на скотных дворах грязь, вместо дисциплины — подобие ее. Сумел убедить общее собрание колхозников, чтобы оно проголосовало за нового председателя, присланного из Марьина.
Новому на первом году работы не повезло. Лето выдалось дождливое, сухих кормов заготовили мало. Зимой, чтобы избежать падежа, поголовье скота резко сократили. План по мясу был перевыполнен. За это колхозу вручили переходящее знамя. Нового председателя стали ставить в пример.
Шаров решил проверить, все ли так, как рассказывал Аникин. В результате у него оказался обстоятельный материал, не очень лестно характеризующий руководителей района. Так как начало ошибки исходило от Дерябина, Шаров и явился к нему.
Выслушав его, Аркадий Николаевич потемнел лицом.
— Желание твое понятно, — сухо заметил он. — Вертелось колесо в одну сторону, ты его хочешь раскрутить в обратную: нового председателя погнать, тем, кто его поощряет, дать накачку, Дерябина, который снисходительно относится к безобразиям в подшефном районе, ткнуть в грязь носом. А как быть, если колхозу уже вручено знамя, если по его примеру в других хозяйствах изыскивают резервы и находят? — Видя, что Шаров горит нетерпением возражать, смягчил тон, договорил: — Вмешиваться, конечно, надо, но осторожно и постепенно, чтобы не отбить у других охоту к поиску.
Шаров не согласился с ним. Как это «осторожно и постепенно»? Если это ошибка, ее надо честно и немедленно признать, ведь все равно потом о ней узнают. Узнают — и начнет расти неверие во что-то большое, важное.
— Ты можешь уйти, — выговаривал он Дерябину, — на твое место придет другой, — лучше или хуже, что даже не столь важно. А неверие так просто не уходит.
— Не наводи тень на плетень, — резко сказал Дерябин. — Легче со стороны оценивать работу других: это сделано правильно, это неправильно. Легко и безопасно, тут уж тебе ни на что не укажут. А Ты вот залезь в шкуру тех, кто делает, поймешь — они работают так, как от них требуется. А вообще, у меня давно зуб горит на вас, газетчиков. Напрошусь как-нибудь к вам на собрание.
Вскоре такой случай представился: утверждали редакционный план на второй квартал, Дерябин пришел представителем. Разбор сводного плана делал редактор газеты Поликарпов. Присутствие Дерябина смущало его.
Дерябин выступал последний. Зачем-то подошел к окну, встал вполоборота к журналистам. По тому, как стал говорить, видно было, что выводы он сделал заранее и доклад Поликарпова только утвердил его в своем мнении.
— Пропаганда передового опыта поставлена в газете из рук вон плохо, — заключил он. — И такой результат не столько от неумения, сколько от нежелания вдумываться, искать. Скольжение по поверхности, прикрытое броскостью фраз… Оспаривайте, если не согласны.
Оспаривать никто не решился, все сидели, опустив головы.
— Легко походя указывать на недостатки, которые всегда на виду, — продолжал Дерябин. — Неизмеримо труднее в повседневном отыскать крупицы нового, неизмеримо труднее, потому что тут надо хорошо знать то, о чем собрался писать. Не преувеличу, газета увлекается выискиванием недостатков, для некоторых журналистов это даже стало самоцелью. Возьмите статью из колхоза «Возрождение»…
Шаров мельком глянул на сидевшую рядом с Поликарповым рослую, с могучими плечами Клаву Копылеву, которую в редакции в шутку звали «маленькой женщиной». Речь шла о ее статье. Клава сидела не шелохнувшись, только полные руки ее безжалостно терзали приготовленный для записи блокнот.
