НО:
В пасхальное воскресенье 1906 года владельцы чугунолитейного завода Кичнера, который стоял там, где сейчас находится новый бульвар в Дерри, организовали охоту «за пасхальным яйцом» «для всех хороших детей Дерри». Забава проходила в огромном здании чугунолитейного завода. Опасные зоны были перекрыты, рабочие и служащие по своей инициативе поставили охрану, чтобы никто из любознательных мальчишек или девчонок не вздумал нырнуть под ограждения и заняться исследованием в опасных зонах. Пятьсот шоколадных пасхальных яиц, завязанных веселыми ленточками, были спрятаны в разных местах. Согласно мнению Буддингера, на каждое яйцо был как минимум один подарок. Дети бегали, хохотали, кричали, радовались — бегали по заводу, замершему в воскресенье, находя яйца то под гигантским самосвалом, то в ящике стола мастера, то под литейными формами на третьем этаже (на старых фотографиях эти формы похожи на противни из кухни какого-то гиганта). Три поколения Кичнеров находились здесь для того, чтобы наблюдать за веселым беспорядком и присуждать призы в конце «охоты», который был намечен на четыре часа, независимо от того, нашлись бы все яйца или нет. Конец наступил на сорок пять минут раньше, в четверть четвертого. Чугунолитейный завод взорвался. До захода солнца семьдесят два человека вытащили из-под обломков мертвыми. Окончательный итог — сто два человека. Из них восемьдесят восемь погибших — дети. В следующую среду, когда город все еще находился в молчаливо-ошеломленных раздумьях о трагедии, какая-то женщина нашла голову девятилетнего Роберта Дохея между сучьями яблони в конце сада. В зубах Дохея был шоколад, а в волосах кровь. Он был последний из узнанных погибших. О восьми детишках и одном взрослом не было никаких сведений.
Это была самая страшная трагедия Дерри, хуже даже, чем пожар на Черном Пятне в 1930 году, и она никак не объяснялась. Все четыре бойлера завода были закрыты. Не просто отгорожены — закрыты.
Убийств в Дерри в шесть раз больше, чем убийств в любом другом городке Новой Англии. С трудом поверив в свои предварительные данные, я показал свои цифры одному старшекласснику, который, если не проводит время перед своим «Коммодором», торчит здесь, в библиотеке. Он пошел дальше, — добавил еще десяток городишек к тому, что называется «болотом» и представил мне диаграмму, сделанную на компьютере, где Дерри торчит, как распухший палец. «Люди здесь, должно быть, грешные, мистер Хэнлон», — был его единственный комментарий. Я не ответил. Если бы я ответил, я должен был бы сказать ему: что-то в Дерри несомненно имеет весьма грешный нрав.
Здесь дети исчезают бесследно — от сорока до шестидесяти в год. Большинство из них — подростки. Предполагают, что они беглецы. Думаю, что это верно только отчасти.
И к концу того, что Альберт Карсон без раздумий назвал бы циклом, число исчезнувших детей увеличивается. В 1930 году, например, году — когда сгорело Черное Местечко — в Дерри исчезло сто семьдесят детей, поймите, только попавших в полицейскую отчетность, то есть зарегистрированных, а сколько сверх того?
— Ничего удивительного, — сказал мне нынешний шеф полиции, когда я показал ему статистику, — тогда была депрессия. Большинству из них надоело есть картофельный суп или голодными ходить по дому, и они ушли в поисках лучшего.
В 1958 году сто двадцать семь детей в возрасте от трех до девятнадцати лет, как сообщалось, пропали в Дерри.
— Была ли депрессия в 1958 году? — спросил я шефа Рэдмахера.
— Нет, — сказал он. — Но люди много передвигаются, Хэнлон. Особенно у ребят чешутся ноги. Получают взбучку из-за позднего возвращения со свидания — и бум! Нет их — ушли.
Я показал шефу Рэдмахеру фотокарточку Чэда Лоу, которая появилась в «Ньюз Дерри» в апреле 1958 года.
— Вы думаете, этот мальчик убежал после драки с родными по поводу позднего возвращения со свидания, шеф Рэдмахер? Ему было три с половиной, когда он пропал.
Рэдмахер как-то кисло посмотрел на меня и сказал, что было очень приятно поговорить со мной, но если вопросов больше нет, он занят. Я ушел.
Населенный призраками, навязчиво является.
Место, посещаемое духами или призраками, например, трубы под раковиной; появляться или возвращаться — каждые двадцать пять, — двадцать шесть или двадцать семь лет; место кормления животных, как в случаях с Джорджем Денбро, Адрианом Меллоном, Бетти Рипсом, девочкой Альбрехта, мальчиком Джонсона.
Место кормления животных.
Если еще что-нибудь произойдет — что-нибудь вообще — я буду звонить. Я должен буду. Сейчас у меня только предположения, мой разбитый отдых, мои воспоминания — мои проклятые воспоминания. О, и еще одно — у меня есть записная книжка, не так ли? Стэна, в которую я вою. И вот я сижу здесь, рука моя так дрожит, что я едва могу писать; вот я в темных стеллажах, наблюдая за тенями, отброшенными тусклыми желтыми шарами…
Здесь сижу я рядом с телефоном.
Я кладу на него руку… подвигаю его к себе… касаюсь прорезей в диске, я могу соединиться со всеми ими, моими старыми друзьями.
Мы глубоко зашли вместе.
Мы вместе зашли во тьму. Выбрались бы мы из тьмы, если бы пошли туда во второй раз?
Не думаю.
Господи, сделай так, чтобы я не должен был звонить им.
Пожалуйста, Господи.
ЧАСТЬ II. ИЮНЬ
Моя поверхность — это я сам.
Свидетельствую — под нею хоронят юность.
Корни?
Все имеют корни.
Уильям Карлос Уильямc, «Патерсон»
Иногда я думаю, что я буду делать,
голубизна лета — неизлечима.
Эдди Кокран
Глава 4. БЕН ХЭНСКОМ ПАДАЕТ
1
Около 11.45 одна из стюардесс, обслуживающих первый класс рейса 41 Омаха — Чикаго объединенной авиакомпании, испытываем адский шок. Несколько мгновений она думает, что человек в кресле 1-А мертв.
Когда он еще садился в Омахе, она подумала: «О, черт, здесь не обойдется без неприятностей. Он в стельку пьян». Зловоние виски, разливавшееся вокруг его головы, сразу напомнило ей облако пыли, которым окружен грязный маленький мальчик по имени Пиг Пен в сборнике картинок «Пинат». Она приготовила первый десерт — радость для пьяниц — и была уверена, что он закажет выпивку, и не один раз. И тогда уж она решит станет ли обслуживать его. К тому же в тот вечер по всему маршруту были грозовые штормы, и она не сомневалась, что в какой-то момент этот парень в джинсах будет сильно блевать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
