Читаем без скачивания Астронавты. Отвергнутые космосом - Алексей Бобл

Лепестки шлюзовой камеры распахнулись. Бой-Баба выплыла наружу, щурясь от сияющего солнца Сумитры. Твердой рукой привязала к поручню фал. Осмотрелась.

Две фигуры в скафандрах, крепко держась друг за друга, дрейфовали к кораблю на конце длинного, завивающегося петлями фала. Неподалеку, раскинув руки и ноги в стороны, так же медленно уплывала от корабля третья фигура. Переставляя руки по поручню, Бой-Баба приблизилась к закрепленному узлом фалу, притянула Тадефи и Живых.

— Держитесь крепче, — бросила им, забыв, что они ее не слышат. Забрала у них конец фала, привязала к нему свой и, оттолкнувшись, поплыла к третьей фигуре. Протянула руку.

— Дядь Фим, держись!

Он шевельнулся, перевернулся, как мог поджав ноги к животу, и, все еще уплывая прочь, потянулся к ней толстой перчаткой. Их пальцы почти касались друг друга. Бой-Баба сделала усилие, потянулась всем телом внутри скафандра. Еще чуть-чуть, уже почти достала…

Ее перчатка коснулась перчатки охранника и слегка толкнула ее, ускоряя его движение прочь от корабля. Их пальцы разошлись.

Фал натянулся и дернул ее обратно. Бой-Баба поплыла к кораблю.

Ухватилась за поручень, огляделась дико:

— Дайте еще что-нибудь!

Но ничего больше не было. В наушнике без слез попискивала Тадефи. Живых тяжело дышал.

— Дядь Фим! — хрипло позвал он.

В наушниках кашлянуло, так громко и близко, будто он стоял рядом с ними.

— Дядя Фима, — закричала Тадефи. — Вернитесь! Пожалуйста! — она заплакала.

В наушниках затрещало. Охранник смеялся, тихо и радостно.

— Братцы, — наконец сказал он. — Братцы, вы и не поверите. Красота-то тут какая, братцы…

Трое астронавтов поспешно вернулись на борт; кое-как выпутавшись из неподъемных скафандров, искали уцелевшую реактивную установку — но все они были повреждены, как и остальные; пытались вывести из грузового дока шлюп, но он заглох и не заводился. Они кричали друг на друга, кричали в микрофоны охраннику, чтоб держался, орали на мертвый мотор шлюпа. Бесполезно.

Спустя час Бой-Баба, Живых и Тадефи посмотрели друг на друга — и остановились. Тадефи ткнулась Живых в железную грудь. Тот смотрел перед собой сухими глазами.

Бой-Баба подошла к Тадефи, сняла у нее с головы шапочку с радиопередатчиком. Надела.

— Дядь Фим, — просипела она. — Ты нас слышишь?

Голос отозвался громко и ясно, как будто он стоял рядом с ними:

— Слышу, золотая.

Глотая слезы, чтобы он не услышал, она выжала из себя:

— Дядь Фим, у нас ничего не получается… — она вцепилась зубами в кулак. — Мы не можем вас спасти, дядь Фим. Простите. Простите нас, пожалуйста…

Она сказала это, и как будто лампы потемнели в грузовом доке. Все стихло.

— Я понял, золотая. Но все равно спасибо.

Голос в наушнике улыбался.

— Дядя Фима, я… — заговорила, глотая слезы, Тадефи, поднеся лицо к наушнику Живых. — Это я виновата… это из-за меня… — она зажала рот ладонью и стояла, не двигаясь. Плечи ее тряслись.

— Ничего, братцы, — голос в наушнике окреп. — Когда-то надо и честь знать. Если б меня заранее спросили, я б, наверное, именно такую смерть бы и попросил. И потом…

— Что «потом», дядь Фим? — глухо спросила Бой-Баба.

Голос вздохнул:

— Как хорошо, что вас слышно.

Они оставались на связи еще сорок минут. Говорили ни о чем — просто слушали голоса друг друга. Охранник отвечал твердо и мужественно. Потом начались помехи.

Связь пропала.

Кислорода в скафандре дяди Фимы оставалось еще на два часа тридцать минут.

Глава 17

В грузовом доке стояла тишина.

— Я его никогда не забуду, — глухо сказал Живых.

Тадефи всхлипнула и отвернулась.

— А где Йос? — невпопад спросила Бой-Баба.

Повернула голову и вздрогнула. Скрестив руки на груди, штурман Йос стоял в воротах грузового дока.

Лицо его было бледно. Он медленно прошел в док. Посмотрел на наваленные возле стыковочного шлюза скафандры. Нагнулся, поднял конец фала. Вгляделся. Поскреб карабин плоским желтым ногтем. Выпрямился и бросил фал поверх скафандра.

Последний разговор Йоса с дядей Фимой, вспомнила Бой-Баба. На корабле. Что там говорил ему охранник? А ничего, дошло до нее. Говорил-то Йос, а он только поддакивал. Пытался прощупать штурмана. А она вообразила, что он был с Йосом заодно…

— Мы не смогли его спасти, Йос, — тихо сказал Живых.

Йос кивнул.

— Я все слышал.

Конечно, он все слышал — он же следил за ними с мостика. Все они в тот день были заняты своим делом. Только капитан лежал у себя в отсеке. Кстати, как он там, подумала Бой-Баба. Надо сходить проверить.

Она подняла голову — и попятилась. Штурман стоял перед ней и смотрел на нее в упор. Глубоко посаженные глаза покраснели от усталости. Небритый подбородок подрагивал.

— Я снова ошибался в вас, астронавт, — Йос церемонно наклонил голову. — Теперь я это вижу. — Помедлил. Кадык на заросшей шее дернулся. — И снова прошу вас меня извинить.

Бой-Баба смущенно помотала головой.

— Не за что мне вас извинять, — потерянно сказала она. — Мы все на нервах. Это так понятно.

Йос внимательно смотрел на нее. У него какой-то странный взгляд, подумала Бой-Баба.

И все вспомнила, и ей стало горько и страшно. Йос хочет возвращаться на планету. Он мечтает забрать Троянца. А что будет с поселенцами?

И что будет — с ними? С Майером? Что замышляет штурман? Нутром чуяла, что ничего хорошего из этой посадки не получится.

Мысль о Майере подтолкнула ее.

— Капитану плохо было, — сказала она Йосу. — Я его в отсеке оставила. Надо сходить посмотреть, как он там.

На лице Йоса отразилось замешательство.

— В отсеке? — сказал он. — Капитан у себя в отсеке?

— Ну да, — кивнула Бой-Баба, чувствуя в горле горькую желчь от потери. Дяди Фимы больше нет. Это невозможно, так не бывает. Еще один близкий человек ушел, оставил ее одну…

— Как странно, — задумался Йос. — Майер заходил ко мне на мостик… как раз перед выходом группы. Я еще подумал, что он слишком рано встал на ноги, что ему это может повредить…

Тадефи шмыгнула носом.

— Я сейчас же пойду посмотрю, как он там, — она вытерла рукавом глаза и выпрямилась. — Где, ты говоришь, ты его нашла? — повернулась она к Бой-Бабе.

— Да вот тут и нашла, — ответила та, — где-то здесь он и прогуливался… — и осеклась.

Перед выходом группы прикованному к постели капитану зачем-то срочно понадобилось в грузовой док.

В обесточенном медблоке базы лаборант проснулся, словно от толчка. Он раскрывал рот и надсаживал грудь, но не мог вдохнуть, как ни старался. Профессор знал, что надо проснуться, что во сне он задохнется, и старался раскрыть глаза. Но глаза не открывались, словно склеенные, и он смотрел сквозь веки во тьму. Какая-то грязная толстая тетка в лохмотьях, с подведенными черным пронзительными глазами, сидела у него на груди, вонючей задницей вдавив его в жесткий пол. Она тащила из его горла веревку, и лаборант понял, что в этой веревке заключена его жизнь. Грязнуха вытянет ее всю и поведет на ней его, как бычка на рынок, туда, откуда никто не возвращается.

Лаборант схватился за горло, перехватывая воображаемую веревку, сжал покрепче и, наконец-то задышав и закашлявшись, проснулся.

С колотящимся сердцем — удалось, он обманул грязнуху и бежал от нее на эту сторону, в явь! — он таращился в черноту и слушал, как из обломанной культи крана капает в подставленную мисочку оставшаяся в коллекторе вода. Эти несколько ложек воды они с женой делили уже восемь дней.

Воздух в медблоке был пустой, кислорода в нем оставалось всего ничего. Он не вливался в легкие, а опустошал их с каждым вдохом. Еще максимум сутки — и все. Защитная металлическая оболочка медблока, нагревшаяся под малохольным солнцем, насквозь прожигала бетон. Лаборант полулежал на полу жаркой лаборатории на одеяле Мойры, обливаясь потом и стараясь забыть ведьму с веревкой.

Он сел на полу и поднял руку — проверить, как там жена. Мойра дышала еле слышно: часто и тихо.

Теперь Профессор жалел, что расколотил приемник: был бы хоть какой-то свет. Кряхтя, он поднялся и, держась за грудь, босиком прошлепал в неработающий гигиенблок. Вони от забившегося унитаза он уже не ощущал. На ощупь раздирая на подтирку хрупкие страницы древнего лабораторного журнала, он смотрел перед собой в темноту, на пульсирующий красный огонек чудом уцелевшего хронометра. Света он не давал, а только помигивал, отмеряя секундами оставшееся им время.

Справив нужду и подтянув пропотевшие трусы, лаборант прошлепал к огоньку поближе — постоянная тьма была непереносима. Поднес разодранный лабораторный журнал к пульсирующей красной точке — не удастся ли что-нибудь рассмотреть? Он увидел, чуть светлее окружающей тьмы, силуэт собственных пальцев и растянул рот в улыбке.