Читаем без скачивания Гонимые - Исай Калашников

Шаман снял с головы железную шапку, вытер ладонью лоб.

— Все. Отныне, Борте, ты жена Тэмуджина, полноправная хозяйка этого очага. А ты, Тэмуджин, — ее муж, хозяин этой юрты.

Тэмуджин обвел взглядом юрту с новенькими решетчатыми стенами, гладко выструганными жердинками — уни, поддерживающими свод, — дерево, войлок не успели потемнеть, были вызывающе белыми. Ее юрта. И толстый постельный войлок — ширдэг, и мягкое одеяло из шкур молодых барашков, и целая стопка стеганых войлоков — олбогов — для сидения — все ее. Ему тут принадлежат разве что серые плиты камней очага. Хозяин!

Оэлун пригласила всех в свою юрту. Родное жилище никогда не казалось Тэмуджину таким ветхим, как сейчас. Из-за решеток стен и жердинок — уни, черных от въевшейся копоти, вылезали клочья войлока, когда-то белого, но теперь, как и дерево, почерневшего от сажи.

Приветливо кланяясь, Хоахчин подавала молочное вино и вареное мясо.

Вино мать приготовила сама. Жирного барана привез Боорчу, братья сумели поймать несколько отъевшихся тарбаганов. Хорошо, хоть тут обошлось без милостей новых родичей! Бесхитростная толстуха Цотан, не ожидавшая такого угощения, не скрывая, удивлялась и безудержно хвалила умелую, рачительную хозяйку.

От вина, от пышных благопожеланий все повеселели. Младший братишка Тэмугэ-отчигин, не пробовавший до этого архи, сразу же опьянел, свалился на бок. Хасар и Хачиун усадили его на место. Но тело Отчигина было вялым, как бурдюк с водой, он валился то в одну, то в другую сторону, бессмысленно хлопал округлевшими, будто у совы, глазами. Борте взглянула на него, рассмеялась. Ее смех обидел Тэмуджина.

— Хасар! Уложи парня спать! — крикнул он.

Скрывая бешеный блеск глаз, наклонился над деревянным корытом с мясом. Сейчас ему было непонятно, как он мог мучить себя думами о Борте, ждать и желать этой встречи. Сейчас он ее почти ненавидел.

Было уже за полночь, когда братья один по одному, отяжелев от архи, улеглись спать. Боорчу, умученный свадьбой не меньше, чем он сам, тоже привалился к братьям и сладко захрапел. Тэмуджин вместе с матерью проводил жену и Цотан в новую юрту, возвратился. Хоахчин убирала остатки еды и посуду, Теб-тэнгри дремал.

Мать устало присела на край постели сыновей, попросила сесть рядом Тэмуджина.

— Что с тобой, сын?

Лицо матери было озабоченным, во взгляде тревога. Тэмуджин опустил голову. Ему казалось, что он сумел скрыть свою боль и злость. За ужином мать была обходительной с гостями, рассказывала Цотан о пережитом — без жалобы на тяготы и несчастья, все в ее рассказе выглядело забавным.

Толстые щеки Цотан тряслись от смеха, узкие глаза блестели от веселых слез. На него мать как будто даже и не смотрела. А вот увидела все…

— Там что-нибудь случилось? — вновь спросила она.

— Нет, не случилось… Но Борте… И ее мать. Они тут как хозяева, а мы… Не замечаешь, что ли?

— Нет, сын, ничего такого я не заметила. Ты не прав. Но расскажи, что было там, в курене хунгиратов.

Он начал было говорить, но тут же замолчал, развел руками.

Рассказывать было не о чем, все гладко, пристойно…

Мать немного подождала, с досадой сказала:

— Так чего же ты ходишь как туча, дождем отягощенная?

Теб-тэнгри пошевелился, протяжно зевнул.

— Матушка Оэлун, не будь строга с Тэмуджином. — Теб-тэнгри громко чихнул. — Его пожалеть, приласкать надо. Сосна от жары источает смолу, печень человека от обиды — желчь.

— Кто обидел Тэмуджина?

Теб-тэнгри чихнул еще громче.

— Духи зла щекочут мои ноздри — с чего бы это? Кто обидел Тэмуджина?

Он думал, что его примут как багатура, как владетеля великого улуса…

— Я этого не думал, Теб-тэнгри!

— Но ты ждал почестей. Или нет? Ждал, Тэмуджин! А ты их заслужил?

— Высокий род моих детей достоин почестей, — строго сказала Оэлун. И ты, сын лучшего из друзей Есугея, должен был напомнить хунгиратам об этом. Можно ли безучастно смотреть, как стая старых ворон заклевывает молодого орленка?

— Но его не заклевали. Чуть помяли перышки. Так это, матушка Оэлун, даже хорошо. Будет смелее, умнее, осмотрительнее! — Теб-тэнгри приветливо улыбался Тэмуджину.

И эта мягкая улыбка, и совсем не мягкие слова вывели Тэмуджина из себя. Крикнул:

— Молчи! Ты помог бежать от Кирилтуха — спасибо! Ты помог жениться спасибо! Ты мог сделать так, чтобы хунгираты приняли меня как равного. Не захотел. Ладно, это твое дело. Но рассуждать, что для меня хорошо, что плохо, не смей!

— Почему, Тэмуджин? — Улыбка шамана стала виноватой, но в глазах замерцали огоньки. — Почему ты можешь мне говорить все, а я — только сладкую половину? Любишь мед — не морщись, когда жалят пчелы. Да, я мог оградить тебя от злословия хунгиратов. Да, я не сделал этого. А почему? Вы с матушкой думали найти в курене хунгиратов покровителей и заступников.

Напрасные надежды. Я это понял сразу. Но я хотел, чтобы и ты это понял, так же, как я. И ты теперь знаешь, что хунгираты примут тебя, однако не как нойона — как пастуха их стад.

Оэлун смутили слова шамана. Она глянула на сына, как бы спрашивая так ли это? Тэмуджин отвернулся. Что тут скажешь, так все и было. Шаман ничего не прибавил, не убавил.

— Где же нам искать опоры и защиты? — с отчаянием сказала Оэлун. Одинокое дерево и слабый ветер выворачивает с корнем.

— Разве вы одни разорены, унижены? Разве мой отец Мунлик, мои братья не разделили вашу участь? — Теб-тэнгри уже не улыбался, в голосе прорывалось раздражение. — Я поеду по куреням, буду говорить с теми, кто принадлежал вашему роду. Они возвратятся. Но ты, Тэмуджин, не уподобляйся линялой утке, прячущейся от ястреба в камышах. Взлети над степью кречетом.

Я говорил — выбирай. Что ты выбрал, Тэмуджин?

Шаман замолчал, ожидая ответа. Тэмуджин отвернулся от его острого, вопрошающего взгляда. Было глупо надеяться, что Теб-тэнгри поможет ему обрести покровительство хунгиратов. Шаману он нужен тут, чтобы собрать улус Есугея. Его отец Мунлик и братья пасут стада Таргутай-Кирилтуха и будут пасти до скончания дней своих. Им некуда идти. Для них одна надежда — он, Тэмуджин. Если он возвратит улус отца, Мунлик и его сыновья снова будут жить, как жили в старину. А сколько таких, как Мунлик и его сыновья?

Много. Может быть, сотни, может быть, тысячи. На них-то и надеется шаман.

Ну, а он может ли, должен ли все свои надежды возлагать на шамана? Не заметишь, как окажешься у него на коротком поводке, станешь думать его головой.

— Подождем…

Мать, тоже ждавшая ответа, одобрительно наклонила голову: она не хотела, чтобы решение сына было торопливым и легкомысленным.

А Теб-тэнгри насмешливо хмыкнул. Больше об этом не говорили. Утром, когда Тэмуджин проснулся, шамана уже не было — уехал.

Цотан гостила еще несколько дней. Перед отъездом она достала из своей повозки доху черного соболя, подбитую узорчатым шелком, с поклоном преподнесла Оэлун.

— Прими от меня… У тебя доброе сердце. Будь моей Борте матерью, такой же, какой была я. Оберегай ее.

Пухлым кулаком вытерла глаза, глянула на Тэмуджина, и он понял, что толстуха догадывается о его неприязни к ней и ее дочери, ко всем хунгиратам. А-а, пусть…

Вместе с Боорчу проводил ее до кочевий хунгиратов.

Обратно ехали молча. Тэмуджин угрюмо думал о будущем. Он так надеялся на Дэй-сэчена, на хунгиратов. Не вышло. Может быть, поехать к Таргутай-Кирилтуху, покорно склонить голову — не губи, дозволь жить по собственной воле. Нет, не дозволит, снова наденет кангу. Неужели остается один путь, тот, на который его так настойчиво толкает шаман?.. Куда он уехал? Не покинул бы совсем… Что о нем ни думай, но пока только шаман и делит его заботы о будущем. Остается еще одна, последняя надежда — хан Тогорил. Но с ханом или без него, а за дело пора приниматься…

— Тэмуджин, — Боорчу положил руку на его плечо, — почему ты все время молчишь и по твоему лицу ходят тучи? Или мы не сделали того, что задумали?

— Сделали, Боорчу. Не знаю, чем и оплатить твои заботы, друг.

— Не ради награды я ездил с тобой, Тэмуджин.

— Ты возвратишься к отцу?

— Да. А что?

— Нужен ты мне, друг Боорчу.

— Хорошо, Тэмуджин. К отцу я поеду потом. Подождет.

— Ты мне нужен не на день или два. Туг моего отца бросили под копыта коней. Я вот думаю — не время ли поднять его?

— О! — удивленно округлил рот Боорчу. — Я готов повесить на пояс меч.

— Сейчас ты поезжай к отцу. Поговори с ним. Если отпустит, приезжай.

— Отпустит или нет — приеду. Мне ли, зевая от скуки, пасти овец и доить кобылиц? — Боорчу шутливо-молодецки подбоченился.

— Самовольно не приезжай, Боорчу. Твой отец должен остаться нашим другом. Нам нужно много друзей.

— Ладно, — пообещал Боорчу не очень охотно.

Попрощались и разъехались в разные стороны.

К своей стоянке Тэмуджин добрался на другой день поздно ночью. С низовьев Керулена дул сильный ветер, нес мелкую пыль, свистел в кустах тальника. Бросив повод на кол коновязи, Тэмуджин постоял, ожидая, что кто-нибудь выйдет из той или другой юрты. Тихо. Спят. Как можно! Всех повяжут когда-нибудь…