Прекрасно понимая, что все эти перемены вызваны воцарением Ллерия, горбун инстинктивно чувствовал, что причина их глубже, и видел в них признаки того, как начал меняться мир.
И пока горбун был снедаем сомнениями и страхом, ноги его, прекрасно знавшие дорогу, уже привели его на место. Высокие двустворчатые двери покоя охранялись двумя стражниками, и один взгляд на них заставил горбуна застыть в изумлении.
Если первый был типичным образчиком гвардейца, немого, глухого и слепого, словом, вышколенного служаки, то второй, даже прилагая все свои силы, таковым не был. Его стройной фигуре не хватало окаменелости, в позе проскальзывала непростительная небрежность, и, хотя подбородок был поднят достаточно высоко, глаза были безобразно скошены к переносице в попытке рассмотреть горбуна. Причём под левым красовался свежепоставленный фонарь.
— А! Господин Зор! День добрый!
Горбун с трудом оторвал взгляд от охранника, чтобы ответить на приветствие. Ему широко улыбался генерал. Гвардеец при виде главнокомандующего принял-таки более-менее надлежащий вид.
— Мои лучшие пожелания, генералиссимус.
— Любуетесь моим новым гвардейцем? Последний набор, по особому указу его величества Ллерия. Сокол!
Подойдя к охраннику вплотную, генерал заботливо поправил шлем, съехавший набок, пробежался пальцами по кожаным ремням перевязи.
— Вот так мы создаём образцы честных и преданных воинов, добропорядочных граждан из любого, даже самого неподходящего материала. Каково?!
— Впечатляет… — горбун едва нашёлся, что ответить. Мысли его неслись наперегонки. Он?! Здесь?! В дворцовой охране?! И, похоже, не обошлось без вмешательства генерала. Тысячи вопросов вертелись в голове Зора, и ему стоило большого труда удержаться от них. Горбун заставил себя вежливо улыбнуться.
— К сожалению, сейчас я спешу на аудиенцию к королевскому казначею. Но я искренне надеюсь, что мы с вами ещё встретимся и в самом скором времени.
Сопроводив свои слова достаточно выразительным взглядом, горбун ступил в покои.
Бескрайний стол, заваленный бумагами, массивное кресло, стило, с лёгким скрипом плетущее воздушные петли по шуршащей бумаге, посетитель, робко мнущийся в дверях. Эта картина была знакома горбуну прекрасно. Вот только сейчас он смотрел на неё с несколько другой стороны, чем привык смотреть обычно.
Господин казначей его величества соизволил, наконец, заметить вошедшего. Улыбка, осветившая черты господина королевского казначея, выразила такую гамму эмоций, что горбун, не получи он накануне приглашения на аудиенцию, подписанного казначеем лично, подумал бы, что возможность лицезреть у себя господина Зора является для господина казначея полной, хотя и приятной, неожиданностью.
— Господин Зор! Наконец-то я вижу у себя того, чьё усердие в делах Синдиката стало притчей во языцех!
Вновь обретя почву под ногами, Зор свободно окунулся в такую привычную атмосферу лицемерия и лёгкой, ни к чему не обязывающей лести.
— Мог ли я надеяться, что даже эти, явно преувеличенные слухи о моих скромных успехах достигнут когда-нибудь вашего слуха? Лишь счастье находиться в вашем обществе позволяет мне поверить в реальность происходящего и даёт новый повод для гордости.
— Полноте, господин Зор! Тут и гордиться-то нечем. Все мы лишь слуги Его и всегда останемся вторыми по отношению к первому.
Оба они склонили головы и погрузились в непродолжительное молчание, как и следовало при упоминании Мастера.
— Господин Зор, — прервал казначей затянувшуюся паузу, — вместе с приглашением на аудиенцию вы получили также кольцо — символ власти Мастера, — дающее вам некоторое право… распоряжаться ресурсами Синдиката. Как материальными, так и людскими.
Зор потупился, давая понять, как высоко ценит он оказанную ему честь и как мало её заслуживает.
— И прежде чем я назову причины такого решения, я хотел бы рассказать вам одну историю…
Старенькая серая лошадка, ведомая под уздцы мальчиком-подростком, едва переступая ногами, двигалась по узкой лесной тропке. На лошадке восседал старец, облачённый в серое рубище из грубой, но добротной ткани. Мальчишка, вынужденный подстраиваться под тихий ход лошадки, слегка подпрыгивал при каждом шаге и поминутно вертел головой, обращаясь к старцу с вопросами. Странное сходство отличало их. Снежно-белая от природы макушка мальчишки и седые волосы старца. Одинаковые, удивительной чистоты и ясности, бирюзовые глаза.
— А, правда, нам в этот раз много всего дали, деда? И крупы, и хлеба, и капусты, а мне в мешок ещё и яблок кинули.
— Правда, милый, — беззубо улыбнулся старик.
Они прошли много селений, и только в одном из них им были рады. Пока старик ухаживал за больной девочкой, её мать баловала его внука. Бойкий, худенький мальчишка наконец-то хоть чуть-чуть прибавил в весе. Но, несмотря на набитые едой седельные сумки — подарок щедрой хозяйки, — старик думал о мальчике с грустью. Им нужны были деньги. Любая одежда горела на внуке, как в огне, а зима не заставит долго себя ждать.
— Я теперь буду готовить нам кашу. А мы теперь куда идём?
— Есть тут один замок. Говорят, там живёт богатый лорд.
Старик опустил голову, задумавшись. Мысль, что о лорде том не было ни слуху ни духу уже более полувека и что замок его пользуется в селении крайне дурной славой, тревожила.
— Здорово! Я ещё ни разу лорда не видел… Даже бедного. Ведь тот богатый купец, который купил у нас амулет, он не был лордом?
— Нет, конечно.
— Я так и думал.
Мальчишка попытался представить, как же должен выглядеть богатый лорд, и некоторое время его светлая макушка подпрыгивала в молчании.
…
Чужое присутствие. Всего лишь лёгкая рябь по чёрной маслянистой поверхности, но покой уже был нарушен. Уничтожить? Но оно ещё не чувствовало в себе достаточной силы. Оно ещё могло быть покорено.
…
Тёмные остовы, закопчённые трубы, серый пепел, вздымающийся под ногой лёгким облачком. Старик и мальчик шли молча, будто боялись нарушить мёртвое безмолвие пожарища.
Перекошенные балки, обгоревшее тряпьё, силуэт дверного косяка на прозрачном фоне голубого неба. Старая лошадка вышла из своего полудремотного состояния: ноздри тревожно ловили свежий вечерний воздух, уши чутко прислушивались к хрусту ржавых гвоздей под копытами да зловещему крику одинокого ворона.
Ни зимняя стужа, ни весенние грозы, ни летняя сушь, ни осеняя слякоть не смогли скрыть следы разложения. И лишь Топь, упорно подмывающая каналы и подползающая всё ближе и ближе, обещала предать погребению давно умершее селение.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
