Уж что верно, то верно. Н. С. Хрущев открыл Кремль для народа. Народ и воспользовался: в Тайнинском саду поселилось два табора цыган. Это было уж слишком. Кремль прикрыли. Тут приспел технический прогресс — были разработаны устройства охраны, первые видеоустройства было решено поставить по периметру кремлевской зубчатки, в одном месте засомневались: высоко, не дай бог, упадешь, сломаешь шею, вызвали спецов, чуть ли не «снежных барсов», те пожали плечами: да, мы бы не решились здесь лезть без оборудования. Оставили брешь. Проходит время, мониторят: кто-то ночью шастает по Кремлю, хватают: что да как! Точно состоит на учете, любит паркурить и т. д. Участок заделали. И везде заделывают: ну их к богу, от этих шизо одни проблемы! Еще «…случай, имевший место в здании Центрального Дома Советской Армии, когда там однажды проводилось собрание военнослужащих с участием руководителей государства и правительства. Допуск в здание ЦДСА осуществлялся военными, а непосредственно в зал заседаний — сотрудниками служб безопасности. Шизофреник изучил систему допуска и сумел пройти через первый контроль, но был разоблачен в фойе, когда следовал в зал заседаний. Только хорошая натренированность позволила сотрудникам безопасности выявить его. Он был одет в форму адмирала Военно-Морского Флота, выглядел солидно, был строен, подтянут и до определенной поры даже излишне вежлив в обращении с другими. На его груди красовалось множество наград. Однако внимание сотрудников безопасности привлекло неправильное их расположение на мундире и большое количество разных знаков, которые не могли носить высшие офицеры. «Адмирала» попросили предъявить документы и приглашение на участие в собрании, которых у него, естественно, не оказалось» [33. С. 100].
Ну и?.. Лично я здесь не вижу никакой особой натренированности, которую бы стоило расхваливать, все это примитивно. Могу рассказать подобный случай и из собственной практики. В 1971 г., как известно, ввели в армии и на флоте институт прапорщиков и мичманов. Я — 1962 года рождения и только по молодости лет не узнал об этом в тот же день. Стоим мы с отцом на остановке, ждем транспорт, и вот я вижу — напротив нас стоит сравнительно молодой человек с двумя звездами на погонах. Я спрашиваю у отца: «Это кто — генерал-лейтенант?». Отец отвечает: «Присмотрись повнимательнее». Я смотрел на него, смотрел и понял, в чем дело: петлицы-то не генеральские (про лампасы я тогда еще не знал: фото генералов я видел только в книгах погрудно). Итак, если с задачей, пусть и с трудом и за гораздо большее время справляется десятилетний ребенок, то какой же это профессионализм и что тогда под ним иметь в виду? Так что не смейтесь, когда вам скажут «профессионал»…
Вернемся к делу «взрывников». Был момент, когда нашли одну из мин благодаря бдительности какого-то человека на Курском вокзале. Далее «Взрывоопасную сумку привезли на… Лубянку в кабинет заместителя Председателя. Начали думать, что делать дальше. Решили вызвать специалистов из Оперативно-технического управления и преподавателей по минно-взрывному делу из подмосковной Балашихи, там располагался учебно-тренировочный центр, где готовили членов внештатных оперативно-боевых групп, которые должны были действовать в качестве разведчиков-диверсантов в «особый период» (…).
Показывают им сумку и предлагают обезвредить. Наставник диверсантов Петр Нищев, увидев ее, затрясся от бешенства:
— Нельзя ее открывать и сдвигать с места! И вообще, какой мудак приволок бомбу сюда?
— Но-но, не кипятись. Может, разрезать сумку сбоку?
— И резать нельзя!
— Давайте просветим переносной рентгеновской аппаратурой.
— И просвечивать не рекомендуется! Мало ли какой датчик там установлен.
— Но ведь бомба до сих пор не взорвалась, сколько ее ни кантовали?
— А если там установлен временной предохранитель и бомба только что встала на боевой взвод? Да и медлить тоже нельзя.
Выгнали всех из кабинета. Обложили сумку мешками с песком со всех сторон. Аккуратно перерезали провода, соединяющие батарейку с электровзрывателем. Предварительно просветив рентгеном, вскрыли корпус. Вытащили электродетонаторы. СВУ оказалось без сюрпризов» (Цит. по: [17. С. 225–226]).
До сих пор нечто аналогичное приходилось читать только о сирийцах: когда там в очередной раз воевали с Израилем, одна из ракет, выпущенных с самолета, не взорвалась, а зацепилась хвостовым оперением за дерево, и ее привезли не куда-нибудь, а в Министерство обороны, и давай ее… пилить. Хорошо, что в этот момент заходят советские советники, увидели и приросли к месту, потом все же хватило сил сказать: «Что ж вы делаете-то?! Может быть, нам отдадите?». Те (обрадованно): забирайте. Отправили в Москву [34. С. 14]. В общем, как в диалоге: — Филипп Денисович, а идиотов много в КГБ? — А где их нет?
КГБ, тот, что был за СССР, оказался методологически не готовым к явлениям типа перестройки. При этом, конечно, стоит сказать, что как раз та часть, что пошла на погром Советской Родины, была готова и даже использовала все в свою пользу; и при этом применялась практически вся сумма знаний, которой владел Комитет.
И без всяких андроповых еще в доандроповскую эру во всех разведках мира в те годы произошел поворот в сторону многообразия знаний и получения методической составляющей информации во всей ее полноте. И это легко видно на нескольких прикладных науках.
Пример: социология и социальная кибернетика. В «черных кабинетах» еще царской жандармерии вскрывались письма обывателей и делались статистические подсчеты. В приватном порядке в огромном массиве писем люди писали о революции как о совершенно ясном деле. Когда у нас шла война с финнами, то немецкая резидентура в Москве получила указание: узнайте и доложите, как война изменила повседневную жизнь в стране. Немец подул на заиндевевшее стекло, посмотрел в дырочку и отписался в Абвер-командер: видимых изменений никаких, при — 40° едят мороженое на улице. В Берлине не поверили и запросили по новой. В ответ послали подтверждение. В фатерлянде хмыкнули и шифровки сложили в папочку с надписью: «факторы, указывающие на непобедимость русских». Тем не менее начали 22 июня…
Теперь уже противоположную сторону интересовало: а каково настроение врага после Москвы и Сталинграда? Когда забрасывали Н. И. Кузнецова (в мире секретов — «Колониста»), то попросили наряду с выполнением конкретных заданий не забыть провентилировать и этот вопрос. Ответ: немцы признают поражение в войне как данность, но все пьяные разговоры заканчиваются тем, что биться все равно надо до конца: до Берлина, до рейхсканцелярии, до последнего окопа… Эту информацию тоже положили в отдельную папочку, а там уже с 41-го лежал, запылившись, листочек с донесением: один наш разведчик, прогулявшись по тылам противника, отметил, что ни разу он не заметил немца, который бы читал газету. Посчитали, что этот фактор указывает на то, что нижние чины вермахта не будут способны на самостоятельное поведение в случае, если останутся без прямого и непосредственного командира: если снайперу убить лейтенанта, весь взвод можно брать прямо тепленькими.
…А начинали предельно скромно. В. Е. Семичастный рассказывал, что еще при нем на спектаклях Шатрова сидели люди, помечавшие в блокнотах реакцию зала на реплики [35. С. 42–43]. Дальше — больше. В Институте социальных исследований был создан секретный сектор [36, 37. С. 40, 43], а в самом КГБ была заведена социологическая Служба [38. С. 15].
Из открытых источников известно лишь одно название специально подготовленного труда — made in KGB — по таким вопросам: «Моделирование глобальных политических и экономических процессов (учебное пособие в/ч 48230). 1975» [39. С. 166]. Вот по этим-то лекалам и смоделировали нынешний «глобальный политический и экономический процесс».
Признавалось и то, что «…перестройка замышлялась ее инициаторами как очередной план социальной инженерии, и поэтому она прямо нацеливалась на те два рычага, на которые все инженеры общественного устройства всегда обращали внимание: общественные организации и общественное мнение. Когда в 1988 году эти два элемента вышли на первый план, роль органов безопасности усилилась.
Им было поручено возглавлять группы неформалов, создавая движения там, где их не было, и внедрять свою агентуру в руководство тех движений, которые уже существовали к этому времени» [40. С. 22]. То есть и тут заметны технологии создания режима наибольшего благоприятствования и прикрытия деятельности явных антисоветчиков.
Пример: психология. Военный Институт иностранных языков (ВИИЯ) Вооруженных Сил СССР, где на 4-м факультете обучали разложению войск и населения противника, был закрыт. Зато в КГБ этими проблемами занимается Служба «А» ПГУ и кафедра психологии № 6 на Высших Курсах КГБ (образована в 1972 г. из секции кафедры № 1, начальник — А. Жмыриков). Был и еще некий Институт, о котором пишут, что он занимался разработкой воздействия пропаганды на массы [41. С. 241].
