Читаем без скачивания Время жить и время умирать - Эрих Ремарк

Они смотрели на лес. Деревья были густо опутаны свисавшими с ветвей блестящими полосками, они сверкали, развеваясь на ветру. Лучи солнца пробивались сквозь облака, и лес становился лучезарной сказкой. И эти полоски, слетавшие вниз вместе с яростной смертью и пронзительным воем разрушения, теперь тихо висели, искрясь и сверкая на деревьях, и казались мерцающим серебром, воспоминанием о детских сказках или о рождественской елке.

Элизабет прижалась к Греберу.

— Пусть этот лес останется для нас таким, каким он кажется, не будем думать о том, какой он на самом деле.

— Хорошо.

Гребер вытащил из кармана шинели книгу, подаренную ему Польманом.

— Мы не можем отправиться в свадебное путешествие, Элизабет. Но Польман дал мне этот альбом с видами Швейцарии. Когда-нибудь, после войны, мы поедем туда и все наверстаем.

— Швейцария! Это где ночью горит свет?

Гребер открыл альбом.

— Нет, и в Швейцарии свет уже не горит. Я слышал в казарме, что мы предъявили ультиматум и потребовали затемнения. Швейцария была вынуждена его принять.

— Почему?

— Наши не возражали против света, пока мы один пролетали над Швейцарией. Но теперь над ней пролетают и другие. С бомбами для Германии. Если где-нибудь города освещены, летчикам легче ориентироваться. Вот почему.

— Значит, и это кончилось.

— Да. Но в одном мы по крайней мере можем быть уверены. Если мы после войны поедем в Швейцарию, все там будет в точности, как в этом альбоме. А относительно видов Италии или Франции, или Англии этого сказать нельзя.

— И насчет видов Германии.

— Да. Германии тоже.

Они начали перелистывать альбом.

— Горы, — сказала Элизабет. — Разве в Швейцарии нет ничего, кроме гор? Разве там нет теплых краев, нет юга?

— Есть! Вот, смотри, Итальянская Швейцария.

— Локарно. Это не там ли происходила знаменитая конференция? Когда решили, что войны больше не будет?

— Кажется, да.

— Недолго же оно выполнялось, это решение.

— Да. Вот Локарно. Посмотри. Пальмы, старинные церкви, а вот Лаго Маджиоре. А вот острова, азалии, мимозы, солнце, мир.

— Как называется это место?

— Порто Ронко.

— Хорошо, — сказала Элизабет и опять легла. — Мы запомним его… Мы туда поедем когда-нибудь. А теперь мне больше не хочется путешествовать.

Гребер захлопнул альбом. Он взглянул на мерцающее между веток серебро и обнял Элизабет за плечи. Он ощутил ее всю, и вдруг увидел лесную землю, и траву, и стебли ползучих растений, и какой-то красноватый цветок с узкими нежными лепестками. Они росли, росли, пока не заслонили весь горизонт, и глаза Гребера закрылись. Ветер умер. Быстро темнело. Издали донеслись едва слышные раскаты. «Артиллерия, — подумал Гребер в полусне, — но откуда? Где я? Где фронт?» А потом с облегчением почувствовал, что Элизабет рядом. «Где же здесь артиллерийские позиции? Должно быть, учебные стрельбы».

Элизабет пошевелилась.

— Что они? — пробормотала она. — Бомбят или летят дальше?

— Нет, это не самолеты.

Раскаты не прекращались, Гребер приподнялся и прислушался.

— Это не бомбы, и не артиллерия, и не самолеты, Элизабет, — сказал он.

— Это гроза.

— А для грозы не рановато?

— Для нее не существует расписаний.

Они увидели первые молнии, которые показались им бледными и искусственными после гроз, создаваемых людьми, да и гром едва ли мог сравниться с гулом летящей эскадрильи самолетов, не говоря уже о грохоте бомбежки.

Пошел дождь. Они побежали через лужайку и спрятались под елями. Тени, казалось, бежали вместе с ними. Шум дождя в кронах деревьев напоминал аплодисменты далекой толпы; при тусклом свете Гребер увидел, что в волосах Элизабет запутались серебристые нити, соскользнувшие с веток. Волосы казались сетью, в которой запутались молнии.

Гребер и Элизабет вышли из лесу и добрались до трамвайной остановки. Под навесом толпились люди. Среди них было несколько молодых эсэсовцев, они принялись разглядывать Элизабет.

Через полчаса дождь прекратился.

— Не пойму, где мы, — сказал Гребер. — В какую сторону нам идти?

— Направо.

Они перешли улицу и свернули в полутемную аллею какого-то бульвара, где длинная вереница людей в полосатой одежде укладывали трубы. Элизабет вдруг выпрямилась, сошла с аллеи и направилась к рабочим. Медленно, почти вплотную проходила она мимо, всматриваясь в каждого, будто искала кого-то. Теперь Гребер заметил на куртках у этих людей номера; вероятно, заключенные из концлагеря, догадался он. Они работали молча, торопливо, не поднимая глаз. Головы их напоминали черепа мертвецов, одежда болталась на тощих телах. Двое изнемогших от усталости заключенных лежали возле забитого досками ларька, где раньше продавали сельтерскую воду.

— Эй! — крикнул какой-то эсэсовец. — Убирайтесь отсюда. Здесь ходить запрещено!

Элизабет сделала вид, что не слышит. Она только ускорила шаг, заглядывая на ходу в мертвенные лица заключенных.

— Назад! Эй вы! Мадам! Вернитесь! Живо! Черт! Не слышите, что ли?

Чертыхаясь, подбежал эсэсовец.

— В чем дело? — спросил Гребер.

— В чем дело? Что вы, оглохли или уши заложило?

Гребер увидел, что подходит второй эсэсовец. Это был обершарфюрер. Позвать Элизабет Гребер не решался, он знал, что она не вернется.

— Мы ищем одну вещичку, — сказал он эсэсовцу.

— Что? А ну, говорите!

— Мы вещичку потеряли… брошку… Кораблик с брильянтами. Проходили вчера поздно вечером и, верно, обронили. Вам не попадалась?

— Что?

Гребер повторил свою ложь. Он видел, что Элизабет уже прошла половину шеренги.

— Здесь ничего не находили, — заявил обершарфюрер.

— Да он просто зубы нам заговаривает, — сказал эсэсовец. — Ваши документы!

Гребер молча посмотрел на него. Он с удовольствием избил бы этого молодчика. Тому было не больше двадцати лет. «Штейнбреннер, — подумал Гребер. — Или Гейни. Все они одного поля ягоды».

— У меня не только есть документы, но даже очень хорошие, — сказал он наконец. — А кроме того, оберштурмбаннфюрер Гильдебрандт — мой близкий друг, если это вас интересует.

Эсэсовец иронически рассмеялся.

— Еще что? Может, и фюрер?

— Нет, насчет фюрера не скажу.

Элизабет почти дошла до конца шеренги. Гребер медленно стал вытаскивать из кармана свое брачное свидетельство.

— Подойдите-ка со мной к фонарю. Читайте, вот. Видите подписи моих свидетелей? И число? Сегодняшнее. Вопросы есть?

Эсэсовец уставился на документы. Обершарфюрер заглядывал через его плечо.

— Да, это подпись Гильдебрандта, — подтвердил он. — Я ее знаю. Но вы все-таки не имеете права ходить здесь. Это запрещено. Ничего не поделаешь. Очень жаль, что брошка пропала.

Элизабет уже прошла до конца шеренги.

— Мне тоже, — ответил Гребер. — Мы, конечно, не будем больше искать, раз это запрещено. Приказ есть приказ.

Он двинулся вперед, желая догнать Элизабет. Но обершарфюрер не отставал от него.

— Может быть, мы еще найдем вашу брошку. Куда ее послать?

— Гильдебрандту, это будет проще всего.

— Хорошо, — сказал обершарфюрер с уважением. — А вы ничего не нашли? — спросил он Элизабет.

Она с недоумением посмотрела на него, будто только что проснулась.

— Я рассказал обершарфюреру про брошку, которую мы здесь потеряли, — быстро сказал Гребер. — Если ее найдут, то доставят Гильдебрандту.

— Спасибо, — удивленно сказала Элизабет.

Обершарфюрер посмотрел ей в лицо и кивнул.

— Положитесь на нас! Мы, эсэсовцы, истинные рыцари.

Элизабет взглянула на заключенных. Обершарфюрер перехватил ее взгляд.

— Если кто-нибудь из этих негодяев посмел ее припрятать, все равно найдем, — галантно заверил он Элизабет. — Будем допытываться, пока из них дух вон…

Элизабет вздрогнула.

— Я не уверена, что потеряла ее именно здесь. Может быть, и в лесу. Я даже думаю, что скорее всего там.

Обершарфюрер ухмыльнулся. Она покраснела.

— Да, скорее всего в лесу, — повторила она.

Обершарфюрер ухмыльнулся еще шире.

— За лес мы не отвечаем.

Гребер стоял так близко к одному согнувшемуся заключенному, что увидел совсем рядом его костлявый череп. Он сунул руку в карман, достал пачку сигарет и, отвернувшись, уронил ее к ногам заключенного.

— Большое спасибо, — сказал он обершарфюреру. — Завтра мы поищем в лесу. Возможно, мы ее там потеряли.

— Не стоит благодарности. Хайль Гитлер! Сердечно поздравляю с законным браком!

— Спасибо.

Они молча шли рядом, пока заключенные совершенно не скрылись из виду. В прояснившемся небе, точно стая фламинго, плыли перламутровые и розовые облака.

— Зря я это сделала, — сказала Элизабет. — Я знаю.

— Ничего. Так уж человек устроен. Не успеет избавиться от одной опасности, как опять готов рисковать.

Она кивнула.

— Ты спас нас этой брошкой. И Гильдебрандтом. Ты в самом деле мастер врать.