Борис Михайлович не стал моряком, но отцовское море вошло и в его жизнь, когда в сорок первом и сорок втором студентом Политеха ремонтировал он в Кронштадте боевые корадли.
Только потом я понял, что стояло за этим непритязательным житейским фактом, только потом - со второй ли, третьей встречи - догадался, почему так сдержанны его рассказы о прошлом, так напряженно-осторожны каждая фраза, каждое движение. Какой нечеловеческой мудрости, звериного чутья, какой остроты инстинкта самосохранения стоили ему и этот студенческий билет, и работа на военном заводе, и вся последующая его инженерная карьера, его самая обычная человеческая жизнь - мужа, отца, деда, - чтобы выжить, будучи князем по рождению, нося фамилию царского адмирала, которого все большевистские мемуаристы и партийно-государственные историки поминали не иначе как с убийственным для потомков ярлыком - «махровый монархист». И при этом - хранить фотографии, родовой герб, ни разу не угодив под арест, под клеймо «социально опасного элемента», счастливо избежав лагерных нар…
Он так намолчался за семьдесят лет «государства рабочих и крестьян», источавшего из всех пор своих «классовую ненависть» и смерть «врагам народа», что даже тогда, когда с лубянского постамента уже свергли статую великого инквизитора, с навечной опаской в глазах доставал из папки диплом Московского общества потомков российских дворян, только что выданный ему под номером два, как-то украдкой показал его мне и знатоку истории Балтийского флота таллиннцу Владимиру Владимировичу Верзунову, разделившему с нами чайный столик, тихо насладился нашим неподдельным восхищением и поспешно спрятал этот неогеральдический документ в потертую, неприметную папку.
И все же однажды князь взломал, как говорили в старину, печати молчания. Поводом послужила случайная моя находка в мемуарах советского контр-адмирала Б. Никитина «Катера пересекают океан». Адмирал вспоминал о том, как в 1943 году принимал по ленд-лизу в США торпедные катера.
РУКОЮ ОЧЕВИДЦА. «…Во время одной из поездок в Нью-Йорк я побывал на заседании общества «Помощь русским в войне» и пил чай из трехведерного самовара с эмигрантами Путятиным и Черкасским. Черкасский, в прошлом русский морской офицер, был весьма удивлен, когда я рассказал, что написанный им еще в дореволюционные годы учебник по морской практике не раз у нас переиздавался.
Не знаю, что было впоследствии с этими эмигрантами, но в военные годы они делали много полезного для своей бывшей родины».
Сначала я решил, что речь идет о каком-то однофамильце. Но - князь был офицером русского флота и автором «Морской практики». Слишком много совпадений… Конечно, это он - Михаил Борисович Черкасский. А как же гибель под Белой Церковью летом восемнадцатого? Но ведь ни сам Борис Михайлович, никто из его домочадцев не видели своими глазами гибели адмирала. Может быть, это всего лишь охранная семейная легенда? Шутка ли - иметь мужа и отца белоэмигранта, это не считая всех прочих его антисоветских титулов?
Я долго колебался, показать ли эту выдержку Борису Михайловичу. Не жестоко ли будет так огорошивать человека, жизнь прожившего с мыслью, что отца нет как не было, и вдруг -жив, жив был столько лет и ни разу не дал знать о себе? Впрочем, аргумент в защиту адмирала напрашивался сам собой: черный вихрь гражданской войны забросил Черкасского на другое полушарие Земли, можно сказать, на другую планету, и жизнь его, и покинутой семьи текла хоть и в одном времени, но в разных мирах.
Возможно, он и пытался послать весть о себе или навести справки о семье через друзей и знакомых. Но искать своих официально значило ставить их под удар карательных органов. Сколько таких семей было - напрочь, навсегда разрубленных сначала мечом революции, затем «железным занавесом» системы?
Но это - холодная логика. А эмоции? Какая буря чувств должна была подняться в душе этого очень немолодого человека!
Однако и умалчивать о встрече Никитина, утаивать такие сведения об отце, когда сын всю жизнь собирал их по крупицам, я тоже не имел права.
Однажды решился и показал. Да, дрогнули губы, повлажнели глаза - на секунду. Борис Михайлович железно умел владеть собой. Справился с чувствами и… отказался верить напечатанному.
- Это какое-то заблуждение… Совпадение. Этого не может быть!
В следующий раз он принес письмо дяди, извещавшего о гибели отца.
- Незадолго перед смертью, в 1990 году, в Одессе, дядя Володя, Владимир Александрович Рукин, прислал мне свое исповедальное письмо. Я прочту вам его:
«Вскоре против правительства гетмана Скоропадского восстал Петлюра, и его банды стали приближаться к Полтаве. Я тогда учился в полтавской дворянской гимназии. Занятия у нас проходили по вечерам. И вот где-то в середине ноября 1918 года, вернувшись домой, я с ужасом узнал, что в мое отсутствие приходили какие-то чины гетманской армии и, объявив, что для борьбы с Петлюрой мобилизуются все офицеры, ушли.
Вскоре из заметки в местной газете мы узнали, что «Миргород занят добровольческой дружиной под командованием генерала Черкасского. Сооружены баррикады, выдвинуты пулеметы». Тем самым мы с радостью узнали, что дядя Миша пока что жив. И так как Миргород находится недалеко от Полтавы - 88 км в сторону Киева - и обстановка оставалась более или менее спокойная, моя мать даже отважилась съездить в Миргород, где в последний раз увиделась со своим братом. И так как адмиральских погон нигде нельзя было достать, мама на фоне обычных генеральских погон вышила черные адмиральские орлы. Мама благополучно вернулась в Полтаву, после чего потянулись долгие месяцы, полные неизвестности о дальнейшей судьбе дяди Миши. Лишь 7 лет спустя, в 1925 году, когда тетя Ася с Борисом переехали из Полтавы в Сибирь - я со своей семьей жил тогда в Истре, - нам стала известна страшная правда.
В Миргороде небольшим офицерским отрядом, как старший в чине, командовал дядя Миша. Теснимый со всех сторон превосходящими силами петлюровцев, отряд отступал к западу, по направлению к Киеву, и под Белой Церковью он был окончательно окружен и взят в плен. Петлюровцы пощадили всех сдавшихся, за исключением дяди Миши, которого они считали виновником своих больших потерь. Он разделил судьбу Колчака - дядю Мишу расстреляли.
Юра (брат Рукина. - Н.Ч.) был свидетелем этого злодеяния. Сам он после этого добрался до Одессы, где в то время находились союзники. В числе собранных ими офицеров он был отправлен во Владивосток морским путем на подкрепление армии Колчака, после разгрома которого Юра остался в Сибири.
Вот, в сущности, и все, что мне известно о последних днях жизни дяди Миши в восемнадцатом году. Мне было тогда 14 лет».
