Глава 10
Я позвонила Кряжимскому и, посвятив его в свой замысел, попросила связаться прямо сейчас со знакомыми редакторами и корреспондентами газет. План предельно прост. Я предполагала, что не только мы окажемся в числе ожидающих и встречающих. Те два «Хюндая» слишком хорошо запечатлелись в моем воображении, чтобы я сбрасывала со счетов возможность слежки за Яковом Гулько в аэропорту. Скорее всего его могут просто втолкнуть в машину и — поминай как звали! Конечно, его потом отпустят, но документы точно уплывут. Планируемая мной акция как раз и предполагает этого не допустить.
Кряжимский пообещал мне поставить в известность своих друзей и знакомых-журналистов.
— Думаю, они очень заинтересуются. Найдутся, конечно, и такие, кто под разными предлогами попросят время на обдумывание, но в конце концов и они прибудут — не захотят уступать пальму первенства другой газете.
— Отлично.
Спала я этой ночью плохо, все время просыпаясь и в паническом страхе, что проспала, взглядывая на часы. Тяжелое дыхание Лютикова, доносившееся из гостиной, и соседство Маринки на кровати действовали на меня не самым лучшим образом. Все эти звуки и движения не входили в число моих привычек, а потому являлись дополнительным фактором бессонницы. Но главной причиной, без сомнения, было ожидание завтрашнего дня, который должен принести или полный успех, или провал. В последнее верить не хотелось, но я приучала себя к трезвой оценке реальности.
Когда мой будильник, Васек, как я его звала про себя, запищал свою утреннюю комариную песенку, я только тихо усмехнулась, мог бы, мол, и не шуметь, и молниеносно поднялась с постели. Маринка, услышав бодрую музыку Васька, только зевнула и перевернулась на другой бок. Что ж, ей можно позволить себе несколько сладких минут расслабухи. Я знала, конечно, что она тоже поднимется, пойдет умываться, готовить кофе и так далее. Но, видно, она не торопилась.
Я побежала в ванную, лихорадочно умылась, навела марафет и, выскочив, столкнулась нос к носу с недремлющим Виктором. Тут и Маринка подоспела, заспанная и недовольная необходимостью так рано вставать. Хотя проснулись мы не так уж и рано. Но ей срочно требовался повод поворчать. Ни я, ни Виктор не стали ее разубеждать насчет того, что ей приходится испытывать ради общей пользы неимоверные неудобства.
Когда мы собрались за столом, часы показывали половину девятого. Лютиков еще спал. Маринка, демонстративно зевая и прикрывая рот рукой, лениво потягивала кофе. Мы торопливо поглощали завтрак, состоящий из свекольного салата и яичницы с беконом. В девять мы уже были в машине. Собранные, бодрые, ко всему готовые. Я зарядила «Никон» новой пленкой, надела легкую куртку, удобные спортивные ботинки, завязала волосы в хвост. В общем, сделала все, чтобы легче переносить любые гонки и пертурбации.
За ночь подморозило. Это обстоятельство слегка беспокоило сидящего, как и прежде, за рулем Виктора. Он молчаливо хмурился и косился в зеркальце заднего вида. Когда мы прибыли в аэропорт, до прибытия самолета, на котором должен был прилететь Гулько-младший, оставалось меньше часа. Возле красной «девятки» прогуливались два моих знакомых журналиста: Коля Скривцов и Женя Махорин. Один работал в «Тарасовской были», другой — в «Горне». Я вышла из машины поздороваться. Мы немного поговорили о сегодняшней нашей встрече, обменялись заверениями в дружбе и поддержке и заняли свои места в машинах. Вскоре к нам подкатили фотокорреспонденты из других газет: из «Журналиста» и «Волжской зари». Когда приехали представители «Проспекта» и «Тарасовких огней», мы устроили что-то вроде летучки. На открытом воздухе. Говорили, понятно, о деле Гулько и Парамонова. Высказывались, естественно, разные точки зрения, но в главном мы были едины — в том, что пора прессе действительно дать почувствовать руководителям силу четвертой власти. Это все услышали и из уст фотокорреспондентов «Журналиста», а ведь издание-то откровенно прогубернаторское. Или хамелеонничают, подстраиваются под ситуацию, решила я, или сменили ориентиры.
Гул самолетов придавал нашей летучке, можно сказать, космический размах. Все корреспонденты были оживлены, если не возбуждены.
Я знала, что Сергей Иванович уже готовит выпуск. Знала и то, что нужно опасаться подножки со стороны властей. Я нервничала, ожидая появления вездесущих «Хюндаев». Другие журналисты были настроены более оптимистично… Конечно, они не занимались, как я, вплотную этим делом, а то, чего не постигнешь на собственном опыте…
За полчаса до объявленной посадки к нашей милой компашке подкатил милицейский «уазик». Из него вышли три милиционера и двинулись к зданию аэровокзала. Мы одновременно с ними вошли в помещение. Наш веселый профессиональный галдеж, естественно, привлек их подозрительное внимание. Они беспокойно косились на нас, переговариваясь друг с другом. Вид у всех был озабоченный и решительный. Один из них, усатый брюнет, стоял, широко раздвинув ноги. Ловя свое отражение в зеркале (таковое висело на стене, в окружении пальм), он ядовито ухмылялся. Но в силу ли его ухмылки, выдававшей его убогую закомплексованность, в силу ли его частых внимательных взглядов, которые он бросал в зеркало, этот Нарцисс казался мне неопасным или, по крайней мере, менее опасным, чем два его напарника с хмурыми и бесцветными лицами. Те представлялись моему воображению настоящими стражами порядка, настоящими анонимными гайками в анонимной репрессивной машине.
Наконец объявили прибытие. По толпе журналистов прокатилась волна беспокойства и волнения. Все ринулись к накопителям. Но несмотря на всю ее прыть, нашу журналистскую братию опередили блюстители порядка. Я затаила дыхание. Показались первые пассажиры: немолодая пара, высокий мужчина, одетый как клерк, и молоденькая девушка. Ее лицо утопало в светлых кудряшках. Она кому-то или чему-то улыбалась. Синеглазая невинность! На девушке был белый искусственный, но, видно, дорогой полушубок и замшевые сапожки. Дальше шли двое пожилых мужчин в кожаных с меховыми воротниками куртках…
Мне казалось, что сердце выскочит у меня из груди. Когда появился Яков (я сразу узнала его: у него яркая внешность), я шепнула Кольке Скривцову. Он передал мое «вот он!» соседним журналистам, и вскоре начался самый настоящий ажиотаж. Все устремились к проходу, толкаясь и выкрикивая что-то. Но милиционеры опять-таки оказались «впереди планеты всей».
Я крикнула Якову, который был явно обеспокоен подобным шумом:
— Это я вам вчера звонила. Бойкова Ольга.
Он успел только улыбнуться. Стражи порядка подхватили его под руки и поволокли сквозь толпу.
— Не имеете права! — вопили журналисты, становящиеся все более решительными и агрессивными.
— Я не понимаю, — ошарашенно вращал глазами Яков, — не понимаю. Какое вы имеете право?
— До выяснения личности, на три часа, — буркнул один из невыразительных ментов.
— У меня есть документы, уберите руки, — закричал Яков.
— Что вы к нему прицепились?! — возмущались журналисты. — Это произвол! Витя, снимай!
Защелкали камеры. Я тоже заработала «Никоном». Толпа обезумела, она загораживала проход и расступалась только перед грудью широкоплечего высокого мента, возглавлявшего шествие, подобно ледоколу. Крик застрял у меня в горле. Я отчаянно фотографировала. Вспышки камеры стали моим воплем возмущения.
— Пра-апустите, — здоровый нахальный мент отстранял журналистов, — имеем право.
Пассажиры, ожидавшие прибытия и отбытия самолетов, превратились в зевак. Некоторые столбенели на глазах, другие принимались кричать и возмущаться: одни — бесцеремонными действиями ментов, другие — «разнузданностью» журналистов, чинящих препятствия милиции при выполнении ею своей работы.
Виктор был со мной, но что он мог сделать?
— Да почему… — вырывался Яков.
Его усадили в «уазик». Толпа журналистов, продолжая неистово скандировать и снимать, попробовала преградить путь «уазику», но он дал задний ход и выехал на дорогу.
Я готова была провалиться под землю. Напрасно Скривцов с Махориным убеждали меня, что Якова самое позднее через три часа отпустят. Я и сама это знала. Только вот что будет с документами? Я почти уверена — их передадут Груздеву, а тот — Парамонову. Неужели столько сил и нервов потрачено даром!
— Пропишем черным по белому, — ходил взад-вперед Коля, сухощавый, заросший щетиной парень, — фото будут. Менты явно действовали по указке Парамонова.
— Но документов-то не будет! — простонала я.
— Да не раскисай, Бойкова, — вступил в разговор Махорин, светловолосый здоровяк с сибирской статью, — они обязаны вернуть ему все вещи в целости-сохранности.
— Обязаны! — передразнила я его, до того была зла на себя и на весь мир. — Столько усилий — и все коню под хвост! Ничего они не отдадут, вернее, отдадут всякие побрякушки и мелочь — все, кроме документов!
