Читаем без скачивания 100 великих загадок XX века - Николай Непомнящий

«Необычность той машины проявлялась уже в тот момент, когда запускался двигатель. Все служащие секретной базы ждали этого момента с нетерпением. Слух о запуске распространялся молниеносно, и множество “зрителей” располагалось неподалеку от старта… Раздавались привычные команды и ответы: “От винта”, “Есть от винта”, которые были слышны наблюдавшим. Потом все увидели густой голубоватый выхлоп от бортовых отверстий. Одновременно с этим резко ускорилось вращение пропеллеров, и самолет стал исчезать из вида. Казалось, что он растворяется в воздухе. Те, кто находился близко к старту, уверяли, что видели, как машина отрывается от взлетной полосы и уносится в небо, остальные теряли ее из вида еще на земле».

Когда и где имело место такое фантастическое действо? Вишняков утверждает, что это произошло во второй половине 1930-х годов на одном из секретных северных аэродромов.

Существует письменное подтверждение того, что испытательные полеты самолета-невидимки действительно были осуществлены. Так, авиаконструктор В. Шавров упоминает о таком полете в первом томе своей книги «История конструкции самолетов СССР». Он пишет, что эта машина была создана в КБ Военно-воздушной академии под руководством С. Козлова в 1935 году на базе одного из самолетов Яковлева. Основной особенностью машины-невидимки была ее обшивка, изготовленная из прозрачного материала родоида — специального органического стекла. Плюс к этому при взлете использовалась специальная дымовая завеса — газ голубоватого оттенка, который и делал самолет невидимым на фоне неба. Шавров пишет также, что прозрачная поверхность корпуса машины с внутренней стороны покрывалась слоем амальгамы.

А вот как конструктор описывает испытания машины: «Аэроплан уже при отрыве от земли сделался незаметным для наблюдателей. В полете невидимку сопровождал самолет УТ-2, который повторял его путь. Это делалось для того, чтобы членам комиссии было легче определять нахождение испытываемой машины. Испытательные полеты записывались на пленку, на ней не удалось определить даже приблизительные очертания самолета. Однако дальнейшие тесты показали, что со временем родоид терял свои свойства — то есть первоначальную прозрачность. И по завершении испытаний самолет разобрали, а проект приостановили. Далее конструкторы хотели продолжить работы с применением в качестве обшивки хромированных пластин».

В это время Бартини сделал открытие в области сверхмощных магнитных полей. Он обнаружил ранее неизвестный эффект, который позволял объекту в определенный момент становиться невидимым для окружающих. Параллельно над этой проблемой работали американские ученые, но они пришли к ее осуществлению несколько позднее.

Что же остановило СССР от массового производства самолетов-невидимок?

Сталин прекрасно знал о секретных разработках советских конструкторов и понимал потенциальную силу невидимого воздушного флота. Но нет свидетельств, что он возлагал на него какие-то надежды. В то же время закрадывается мысль о том, что Бартини (хоть он и был коммунистом) мог специально затягивать суперпроект, с тем чтобы препятствовать алчным планам вождя по экспорту всемирной революции посредством захвата европейских государств с помощью невидимых эскадрилий. Между тем невидимость этих машин сохранялась лишь непродолжительное время — всего несколько вылетов. При их высокой стоимости Сталин не мог создать большой флот самолетов-невидимок, который вдобавок требовалось постоянно пополнять. Только этим можно объяснить, что проект приостановили.

А как можно объяснить секретность вокруг имени и работ советско-итальянского конструктора Бартини? Очень просто: современные технологии легко могут восстановить самолет-невидимку (как знать, не использовали ли американцы что-то из этого при конструировании «Стелс»?), а это значит, что весьма скоро рассказ о нем будет продолжен. Может, тогда мы узнаем о Бартини больше, чем о нем написано в энциклопедиях…

КАК КРЕМЛЬ ПЫТАЛСЯ ОБУЗДАТЬ ИВАНА БУНИНА

(Материал Д. Кедрова подготовлен на основе документов из Архива внешней политики РФ о деятельности советских спецслужб и дипломатического корпуса, связанной с нелепой возней вокруг Ивана Бунина в 1930–1940-е годы)

Советский посол в Швеции Александра Коллонтай в смятении — Бунину присудили Нобелевскую премию. В посольстве паника: не смогли предотвратить «враждебную акцию»! В письме-отчете «товарищ посол» стремится смягчить удар:

«Присуждение это носило весьма случайный характер. Во всяком случае, швецпра (шведское правительство) бессильно было предотвратить этот шаг международного комитета. Кандидатура Бунина появилась в печати впервые накануне голосования. Я имела частную беседу с минпросвещения на этот счет, но он, будучи сам изумлен таким поворотом дела, объяснил мне, что комитет не поддается никакому воздействию, что “старики” строго оберегают свою независимость от влияний на них со стороны правительства».

Коллонтай понимает, что последнее утверждение вызовет лишь кривую усмешку в Кремле: сама мысль о независимости кого-либо от власти звучит для Москвы кощунственно. Пусть даже это не в Москве, а в Стокгольме. Но ничего не поделаешь — их нравы! Коллонтай специально оговаривает, что в буржуазной стране такое возможно: «Я проверила, что в самом деле бывали случаи, когда премию присуждали вопреки явному одобрению швецпра (т.е. шведского правительства. — Ред.)».

Трудное положение у советского посла. Как объяснить кремлевским людоедам, что бывают страны, где людей не едят, где существует независимая мысль и есть свобода? И снова в отчете посла чисто азиатское подслащивание пилюли: раз новость плохая, выдадим желаемое за действительное — изобразим возмущение общественности. Пусть в Москве думают, что шведская пресса мыслит категориями Кремля. Как это характерно для деспотической дипломатии: выдавать желаемое за действительное, дабы усладить слух тирана! Ведь за плохую новость посла могут отозвать, а то и жизни лишить. Поэтому умная женщина пишет несусветный вздор чисто ритуального характера:

«Нехарактерно, что и шведо-общественность, и почти вся, даже буржуазная пресса весьма критически отнеслась к выбору Бунина, как представителя словесности на русском языке, достойного премии Нобеля. Даже “Аллеханда” писала, что неудобно выглядит, что в списке имен, награжденных премией Нобеля, русскую литературу — страну Толстого — представляет Бунин».

1933 год на дворе. Фашизм в Германии уже пришел к власти. А советский посол в Стокгольме воюет… но не с Гитлером и не с Геббельсом, а с великим русским писателем, увенчанным престижной международной премией. Судя по отчету Коллонтай, битва идет не на жизнь, а на смерть. Дело в том, что, помимо провинившейся Швеции, Франция тоже совсем отбилась от рук. Появились сообщения в прессе, что французский посланник Гессен будет представлять Бунина при торжествах вручения премии. Для советского посольства открывается широкое поле деятельности. Коллонтай переходит в наступление.

«Я, во-первых, указала на то неблагоприятное впечатление, какое вообще произвело избрание Бунина предметом премии; во-вторых, если уж кабинет не мог этому помешать, я попросила, по крайней мере, воздействовать на прессу с тем, чтобы приезд Бунина не принял бы под воздействием враждебных к нам элементов белой эмиграции характер политической кампании против Союза, выставления Бунина “жертвой” и т.п.

МИД, как я узнала, делало попытки, чтобы Бунин вообще сюда не приехал, но попытки эти не удались. Во всяком случае, уже известно, что де Шассен организовывает вечер иностранных журналистов в честь Бунина. Нашего ТАССа (тов. Зейфертс) на вечере этом, конечно, не будет. Я тоже, разумеется, отказалась быть на торжестве при вручении премии».

Советскому режиму нельзя отказать в последовательности. Пройдут годы, умрет Сталин, отбушует Вторая мировая война, состоится исторический XX съезд, осудивший сталинизм, но неизменной останется сущность тоталитарной власти. Теперь Нобелевскую премию получит не эмигрант, а писатель, живущий в СССР, Борис Пастернак. А реакция в конце 1950-х будет такая же, как в начале 1930-х. Там шумели: почему Бунину, а не Горькому? Здесь завопят: почему Пастернаку, а не Шолохову? И снова Россия (Советская, впрочем) отречется от своего великого сына. Снова советский посол не явится на торжества по случаю вручения премии, а советские газеты напишут такую же ахинею о возмущении мировой общественности решением Нобелевского комитета.

Пройдут еще годы. Минует эра застоя, наступит перестройка. Нобелевскую премию получит высланный из страны Иосиф Бродский. И опять советский дипломатический корпус за рубежом окажется в шоке. Кто-то заявит, что у него другие эстетические вкусы, кто-то промямлит, что Нобелевский комитет волен принимать какие угодно решения, даже абсурдные. Лауреата уже в третий раз будут чествовать представители всех цивилизованных стран, и только СССР окажется в стороне. Коммунистическая идеология до последнего часа советской власти не допускала и мысли о возможности существования какой-либо несанкционированной литературы.