Заложив руки в карманы узких модных брюк, Римма подошла к Нюре.
— И вас намалевали. Вредюги.
Неверной походкой — самолет слегка покачивало — Нюра приблизилась к двери в кабину летчиков, где был приколот раскрашенный лист, прочитала и молча опустила голову.
— Не журитесь, Анна Васильевна, — чувствуя неладное, утешала ее Римма. Це «дружеский шарж». Бачите, що написано?
Пробежав через весь самолет, Нюра бросилась в кресло и закрыла лицо руками.
Поярков спросил, что случилось, но, понимая ее состояние, вскочил и сам поспешил выяснить причину.
— Пошляки! — он протянул было руку к размалеванному листу, но Медоваров предупредил:
— Опомнитесь, Серафим Михайлович, Вы же знаете, что за это бывает? Это стенная пресса.
— Какая там к черту пресса? Грязные пасквилянты.
Медоваров встал и внушительно произнес:
— Мы не позволим так относиться к критике. Да и потом, я не пойму, в чем дело? О вас написано очень уважительно…
— Признается ваш талант, — пискнул из-за спины Толь Толича перепуганный Аскольдик.
Отодвинув в сторону Медоварова, Поярков оказался рядом с Аскольдиком, автором, художником и редактором злополучного листка.
— Бросьте вы о таланте. Когда всякие мокроносые мальчишки выносят на посмешище самое… Когда… — Поярков не мог продолжать, не хватало воздуха.
Подбежал Марк Миронович и усадил его в кресло.
— Если хотите знать мое мнение, — сказал он, обращаясь к Медоварову, — то в старое время за такие дела мальчикам уши драли.
— Старики, конечно, глуповаты, — будто про себя сказал Аскольдик. — Но что поделаешь, история им простит.
Столь откровенная наглость возмутила даже Медоварова. Однако, стараясь замять неприятный инцидент, он мягко пожурил Аскольдика, оправдывая его банальными словами, что-то вроде «молодо-зелено», затем, повинуясь настоянию Марка Мироновича и с молчаливого всеобщего одобрения, приказал снять «молнию».
— Но это в виде исключения, — не преминул заметить Толь Толич. — Так сказать, по требованию врача. Он отвечает за состояние здоровья и товарища Пояркова и всех других членов экспедиции.
— Простите, Марк Миронович, — прошептал Поярков, силясь подняться.
Марк Миронович удержал его за плечи.
— Сидите, пожалуйста. И не прощу. Никогда не прощу. Если из-за каждого дурака мы будем за сердце хвататься, то эдак и до пятидесяти не доживешь. — Он подергал свою седую бородку и, глядя вслед Аскольдику, пробормотал: — Ох, и устроил бы я ему Аскольдову могилу!..
Медоварова подозвал к себе еле живой диссертант, изучающий субъективные ощущения, и, стыдливо заталкивая под кресло наполненные так называемые гигиенические пакеты, спросил:
— А когда под…нимемся в зону кисс…лородной недостаточности?
— Правда, Анатолий Анатольевич, — поддержали его другие. — По программе уже пора.
Медоваров хотел было пройти в кабину летчиков, чтобы отдать приказание о подъеме, но его остановил Марк Миронович:
— Что вы хотите делать? — И, услышав ответ, категорически запротестовал: Не разрешаю. Абсолютно не разрешаю.
Похлопывая себя по голенищу свернутой в трубку «молнией», Толь Толич удивленно спросил:
— Но почему?
— Если хотите знать мое мнение, — как обычно начал Марк Миронович, — то я должен сказать, что на больших высотах сердцу трудно работать, тем более после этого, — он указал на «молнию». — Как врач, я бы хотел обратить ваше внимание на охрану труда и элементарные требования-гигиены. А что представляет собой наша стенная печать? В условиях кислородной недостаточности, да и во всех других условиях, ею надо пользоваться умно и осмотрительно и доверять ее лишь чистым рукам. Абсолютно стерильным и опытным. Вы улавливаете мою мысль? Ну вот и договорились.
Поярков все время порывался встать, чтобы пройти к пилотам и посмотреть «Унион» на экране радиолокатора. Сейчас его должно быть видно хорошо — ведь самолет уже находится близко от того места, где диск стал подниматься в ионосферу.
— Виден как на ладони! — обрадованно воскликнул радист, высовывая голову из двери. — Скорее, Серафим Михайлович!
Тут уж Пояркова не удержать. На круглом экране, точно на большом голубоватом блюдце, вмонтированном в стол, отчетливо виднелась светящаяся овальная пуговица. На ней даже различались темные точки иллюминаторов. Но их видел радист, а Поярков, еще не оправившийся от сердечной боли, от обиды за Нюру и свое большое чувство, видел все как в тумане.
У самого диска повисла паутинка. Радист не знал устройства «Униона», не знал, что это трос. А у Пояркова затуманены глаза, не рассмотрел он паутинку, а то бы догадался сразу, что трос спустился не случайно. Значит, в «Унионе» оказались люди.
Радист считал, что паутинка недостойна внимания, — местное отражение, пустяковый недостаток в работе аппарата.
Светлое пятнышко постепенно тускнело. «Унион» поднимался все выше и выше.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,
в которой рассказывается о том, как человек может летать без крыльев, и о том, когда можно увидеть две большие луны.
Председатель колхоза «Рассвет», старик Соселия, шел по темной улице уснувшего селения. Походка его была не совсем твердой, приходилось опираться на руку своего гостя — Миколы Горобца, тракториста.
— Вы, Симон Артемович, не извольте беспокоиться, — говорил Микола, с трудом подыскивая слова. — Не извольте…
Но слова, как нарочно, ускользали из памяти. Найдет Микола подходящее слово, а оно, «як та птица, порх — и нема ее», исчезло. Лови за хвост… «Ну и хмельная эта… как ее?.. «кахетинская горилка», — благодушно сокрушался Горобец и, путая украинские и русские слова, уже в который раз начинал:
— Вы, Симон Артемович, як кажуть… не извольте беспокоиться. Мне здесь дуже нравится. Такий вежливый, инте… инте… интеллигентный, обходительный народ.
Микола Горобец в числе других трактористов был прислан сюда для испытаний специальных горных тракторов. Миколе действительно понравились здешние люди, жаркое солнце и виноградники. Он даже примирился с опасными горными склонами, где трактор водить нелегко. Того и гляди, поедешь аж к самой Куре. Но как только закончатся испытания, он все равно уедет к себе на родину.
Председателю колхоза тракторист пришелся по вкусу. Дело свое знает, парень положительный. Жил у Соселия целый месяц. Хотелось бы и трактор купить, и тракториста при нем оставить. Говорят, что машину еще можно приобрести, а с человеком как быть?
Не купишь Миколу никакими трудоднями. На свадьбе сейчас были. У невесты много красивых подруг. Нет, никто не приглянулся трактористу. Почему? Почему он хочет уехать?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
