Имоджин пришлось пятиться и отходить, чтобы дать развернуться двум крупным мужчинам, которых схватка мотала с одной стороны поединного круга на другую.
Иной раз они оказывались близко. Тогда она слышала хрип и иногда — беззлобную ругань. Видела мельком выкаченные белки Циклоповых глаз.
И все же оборотень доказал, что его нельзя сбрасывать со счетов. Сильный боковой удар, нацеленный в голову, пришелец отразил, поднырнув под вражеский меч и переведя его вниз, в песок. Он надеялся, видимо, прижать клинок врага своим. Циклоп, развернутый ударом вслед своему мечу, не мог противиться усилию, повторявшему его собственное. Но того короткого момента, когда оба кренились к своим перекрещенным клинкам, ему хватило, чтобы обрести равновесие — звериная натура! — и наступить на верхний меч сапогом, подкованным железом. Пока тот, второй, осознавал, что значит короткое тоскливое треньканье, в тот крошечный миг, что невозможно не истратить на расширение глаз и судорожный вздох отчаяния, Циклоп уже рушил освобожденный клинок ему на голову. Рука противника взметнулась навстречу, останавливая сталь обломком, и вот тогда Циклоп левой рукой всадил ему в печень нож, скользнувший из рукава. Толпа охнула единым голосомстоном, Имоджин прижала запястье ко рту, впившись в него зубами. Крик боли… вырвался не из тех уст!
Взвыл Циклоп, отчаянно, по-звериному безнадежно, отпихнув сапогом в грудь упавшего на колени врага, и пошел прочь, шатаясь… пока не привалился к жердевой ограде, сорвав с себя шлем и тяжко, со всхлипом дыша.
Лента крови, струившаяся из раны, оставила дорожку на песке, сперва сплошную, потом прерывистую, потом — чуть заметные капли. Раненый отполз на другую сторону ристалища, вырвал нож и тоже попытался приподняться, опираясь на жерди спиной, хватая воздух ртом.
Имоджин двинулась к нему на негнущихся ногах. Кем бы он ни был… он платил цену.
— Погоди, — прохрипел он, — женщина. Дай передохну. Мне еще любить тебя… всю ночь!
И усмехнулся во весь рот.
Брови Имоджин взметнулись домиком, и она осталась стоять, где была, посередине. Зрители висели на ограде, не то ближе теснясь к невиданному зрелищу, не то ища, на что опереться: королевская забава длилась не первый час и не второй. Первый раз на памяти даже самых древних старцев здесь, на месте для забавы, убивали всерьез.
И он поднялся. Медленно, очевидно, превозмогая сильную боль. А Циклоп, напротив, опустился на подкосившихся ногах, как выпитый. Противник шагнул к нему, на середине ристалища наклонился и достал из сапога странный нож. Деревянный. Живой: еще не засохли зеленые листья на тонкой ветке, нелепо торчащей из рукоятки. Словно только сейчас его вырезали. Циклоп только сморгнул. Оперся руками оземь. И что-то сделалось с его лицом, оно удлинилось, лоб побежал назад, кольчуга на кожаной основе напряглась, распираемая грудью, и лопнула. Толпа охнула и отшатнулась прочь. Чудовище последним рывком дернулось скакнуть на ограду, но сил не хватило, и оно рухнуло обратно, не сводя глаз с деревянного ножа, с зеленой веточки, качавшейся на черенке. Удар, загнавший ему в сердце эту остро заточенную щепку, был почти милосердным.
Превозмогая невесть откуда взявшуюся слабость, Имоджин пошла к победителю, не сводя пристального взгляда с лица, закрытого полушлемом, с незнакомых ей мужественных складок от крыльев носа. Как они, мужчины, ноги вытаскивают из этого песка? Какого цвета была бы щетина на этих гладко выбритых щеках?
Он взял ее за руку, уверенно, словно не сомневался ни в праве своем, ни в том, что Имоджин сдержит слово.
Другая рука нырнула за пазуху, и пока тянулось недолгое оцепенение, извлекла на свет помятое и грязное растение с комком земли на корнях, нелепую пародию на цветок, какой положено дарить даме. Имоджин полагала, что удивить ее невозможно, для удивления потребны какие-никакие душевные силы. Но пока она стояла удивленная, ее новый мужчина вложил растение в ее руку и предупредительно сжал ей пальцы. А потом они разом развернулись спина к спине, выставив перед собой мечи, словно были тренированы для обороны в паре.
Воодушевления одиночки слишком мало, чтобы разжечь бунт. Бунт провоцирует множество причин, среди которых, возможно, не последнюю роль играет память о героической гибели одиночки. Народный гнев не вспыхнет от искры, напротив, его приходится долго кипятить.
Стоя со своим защитником спина к спине, Имоджин вполне сознавала, сколько у них на самом деле шансов уйти живьем. Королем здесь покамест был Олойхор. Белое-белое лицо, глядящее сверху черными провалами глаз.
Смерть Циклопа ничего не решала, она была лишь смертью пса. То, что он лежал сейчас отвратительной, совершенно мертвой грудой, ничего, в сущности, не меняло.
На престоле восседал человек королевской крови, имевший право двинуть на них верную ему стражу. Даже непонятно было, почему его дружина медлит, тяжко опершись на свои копья.
Ум Имоджин и все ее напряженные чувства обнаружили тут лазейку. Сперва она опустила меч, затем, чуть развернувшись, нерешительно тронула спутника за рукав.
— Пойдем, — шепотом сказала она. — Пока они думают об этом как о божьем суде и ошарашены смертью оборотня.
— Погоди.
Взяв шлем за мягкую макушку, он стянул его прочь, и тут же все солнце дня хлынуло яркой и жаркой волной, окатывая его сверху донизу. Губы Имоджин задрожали. Не сейчас! Сейчас слова любви превратят ее в кисель. Она не узнала его, потому что с ее прежним Кимом этот расходился, как Ким, спустившийся с каких-нибудь небес. Ее чувства будут нужны ему после, когда они без опаски смогут повернуться друг к другу лицом.
— Я забираю свою женщину, — сказал Ким. — Но теперь этого недостаточно. Это не твое место. Твой трон опирается на изменницу-интриганку, дуру и злодея-чудовище. — Шнырь беспокойно шевельнулся, но его, как всегда, при перечислении забыли. — Слазь оттуда.
— Ты мертв, — ответил Олойхор. — Я сам…
— Ты попытался. — Король стоял посреди арены, облаченный в свет. — Ты замарал отцовское место. Олойхор Дерьмо Прилипни. Иди сюда.
Олойхор поднялся на ноги.
— Я брал у тебя семь схваток из десяти, — сказал он.
— Игры кончились.
— Нет! — шепотом воскликнула Имоджин. — Ты не можешь царствовать с именем братоубийцы. Он причинил мне больше зла. Это мое дело. Это же… — она разжала ладонь, глядя на пучок травы, — это — Лес?
— Это Лес и для него, — одними губами напомнил ей Ким. — В любом случае я не могу ни позволить тебе драться с ним, ни отпустить его добром. Он накопит силы и злобы, вернется и принесет с собрй много беды. У меня был случай… узнать брата.
Олойхор, стоя наверху, пошатнулся и приложил ладони к вискам. Все смотрели на него. Лицо у него было влажным, дыхание — прерывистым. Казалось, он испытывает сильную боль. Происходило что-то явно невыносимое для него. Губы его шевельнулись, но, даже напрягая слух, Имоджин ничего не разобрала. Растирая лоб, Олойхор сделал шаг вперед, как слепой, неловко наткнувшись на перила. И упал на колени, а затем завалился на бок, цепляясь пальцами за резные столбики.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
