— А когда она приедет за вами, Василиса? — спросил вдруг Саша, нарушив долгое их молчание.
— Кто? — опешила от его вопроса Василиса, словно с размаху ударившись о землю.
— Мама ваша, кто…
— А, ну да… Завтра приедет. Ой, неужели уже завтра?
Она моргнула и замолчала испуганно, и смотрела на него озадаченно, словно требовала ответа на свой вопрос. А потом вдруг и сама спросила так же неожиданно:
— Саш, а тебе в издательство за ответом когда надо идти?
— Тоже завтра…
Теперь он смотрел на нее так же испуганно и озадаченно, и они снова замолчали надолго, но совсем уже по-другому. Молчание это не было больше легким и радостным, оно настоятельно требовало какого-то выхода, решения какого-то, как требовало своего разрешения и возникшее между ними чувство, обыкновенное земное чувство притяжения земного мужчины к земной женщине. Такова уж матушка-природа, и ничего с этим не поделаешь…
— Василиса, не уезжай… — тихо проговорил вскоре Саша. — Ты ведь не уедешь от меня, Василиса? Я понимаю, что не вправе и просить даже тебя об этом, но все же, не уезжай. Ты ведь не уедешь, да?
— Я не знаю, Саш… Я, правда, правда, ничего не знаю. Я запуталась, наверное, или устала очень, или ослабела-растерялась за последние эти дни… Не спрашивай меня пока об этом, пожалуйста!
— Хорошо, я не буду. Только ты знай, Василиса, я люблю тебя. Очень. Я и жить больше без тебя не смогу. Странное такое чувство, знаешь… Будто выпал я из своего мира и в твой мир влетел с размаху, и не адаптировался еще в нем как следует, а ты меня уже бросаешь…
— Да я не бросаю, что ты! — отчаянно прошептала Василиса и закрыла лицо руками. — Как же я могу тебя бросить, я и сама…
Она хотела сказать, что тоже любит его, очень любит, да вместо этого вдруг расплакалась, расквасилась вниз уголками губ и задрожала лицом. Но он понял, что она хотела ему сказать, и улыбнулся счастливо, и закрыл на секунду глаза. Нет, он ее никуда теперь не отпустит. Пусть он будет эгоистом самым страшным на свете, но не отпустит. Он пропадет без нее. Не способен он ни на какую такую самоотдачу. Подумалось ему в этот миг почему-то — как же все идет сейчас не по сюжетам его книг, в которых любовь и определяется именно дурацкой этой самоотдачей, в которых благородные герои отказываются от своей любви во имя счастья другого… Господи, глупости-то какие. Не бывает такого счастья — счастья разлуки. Как же он раньше этого не понимал? Это же так ясно — любящие друг друга люди должны быть вместе, и отвечать за посланный им подарок судьбы тоже должны вместе, несмотря ни на какие искушения возможного благополучия. Может, он и не прав, конечно. А только девушку эту он не может, ну никак не может вдруг взять и потерять…
— Не плачь, тебе не идет, — весело произнес он, решительно отрывая ее руки от лица. — Не плачь. Лучше выходи за меня замуж. Иначе я приеду в твою Германию и побью там всех. Ты же знаешь, я могу…
— Да уж… — засмеялась сквозь слезы Василиса. — Это уж точно — побьешь… Только ехать тебе придется и не в Германию вовсе, а во Францию. Мамин муж решил меня в Сорбонну учиться отправить…
— Да какая мне разница. Побью тогда всю Сорбонну…
И, посерьезнев, решительно добавил:
— А наше образование, между прочим, и не хуже французского! Может, и лучше даже! Подумаешь, Сорбонна…
Василиса всхлипнула протяжно и замолчала. Сидела, потупившись и водя вилкой по скатерти. И была очень счастлива в этот момент, несмотря на пролитые только что слезы, несмотря на упорное свое молчание и несмотря даже на то, что до сих пор так и не поняла, что ей надо делать…
А потом они долго еще гуляли по тем же самым бульварам, взявшись за руки, и вместе слушали тихий шелест осени, и молчали, и говорили о пустяках всяческих, и улыбались друг другу совершенно глупо, и целовались отчаянно, будто в первый и последний раз в жизни, и у обоих подгибались коленки, и задыхались они в кружении поднятых ветром листьев — так растущая в них любовь требовала своего природного законного продолжения, потому как была земной, горячей и самой обыкновенной, а не какой-нибудь там книжной, созревшей в голове писателя-фантазера и оттого придуманной правильно и красиво. Хотя чего уж там говорить, и книжная любовь, удачно преподнесенная, нас порой развлекает…
К ночи похолодало. Сильный северный ветер дул в спину, забирался под рукава курток и нес в себе запах грядущего скорого снега. Закончился светлый октябрьский день, словно на них рассердившись — хватит уже гулять, и нечего тут мерзнуть, и идите уже себе домой, несчастные мои и счастливые влюбленные… Они и пошли. Тихо провернули ключ в дверях, тихо вошли в темную прихожую, тихо остановились у двери Сашиной комнаты. Василиса, взглянув коротко ему в глаза, решительно открыла дверь и шагнула в нее первой, ведя его за собой за руку. Она так решила. Имела право в конце концов. Она ведь так и не произнесла еще вслух, что тоже любит его. Очень…
22
Петька не спал эту ночь совсем. Детская его обида на мать и счастливое предвкушение радости от скорого ее приезда вылились вдруг в неожиданную мужицкую к ней снисходительность — так за одну ночь, бывает, и происходит взросление человека, и юные обиды плавно перетекают во взрослые совсем переживания, и приходят потом очень быстро и легко любовь да прощение этим переживаниям на замену: ну, и уехала, и бросила, и что здесь такого, подумаешь… Ну, приезжает вот теперь — что с нее, с женщины, возьмешь… Когда окно его комнаты только чуть посерело и размылось слабым утренним светом, он встал, тихо умылся, причесал перед зеркалом свои светящиеся, как у матери, рыжим влажным золотом кудри, надел свою самую нарядную, самую белую рубаху и сел у кухонного окна — ждать. Лицо его было бледным, торжественным и грустным, как у юного дуэлянта-гусара, готовящегося встретить в этот утренний час пролетку с друзьями-секундантами; вокруг красивых материнских глаз залегли темными провалами серо-коричневые круги — следы детской его бессонницы да послеболезненной еще слабости, да подросткового, может, малокровия. Старый двор за окном был совсем в этот час неприютен и даже суров: серый октябрьский рассвет вливался в него нехотя сверху, цепляясь за шершавые стены домов и будто вздрагивая от отвращения, и не верилось даже, что скоро будет день, и будет настоящий свет, пусть осенний и не яркий, но все же свет…
А потом на кухню заглянула вся растрепанная Василиса, посмотрела на него удивленно-понимающе и ничего не сказала. И Петька ей ничего не сказал. Даже про то, что видел перед рассветом, как она, скрипнув дверьми Сашиной комнаты и присев испуганно, прокралась на цыпочках мимо него в бабушкину комнату, прикусив язык от усердия, и лицо у нее при этом было такое красивое и будто озорное…
