Читаем без скачивания Исповедь гейши - Кихару Накамура

Посетители, которые бывали в Симбаси до войны, иначе говоря, зарубежные туристы, как правило, на деньги не смотрели. Но вот после войны произошел наплыв иностранных клиентов, не отличающихся ни образованием, ни воспитанием и свысока смотрящих на нас, тогда как довоенные посетители были неизменно учтивы с нами. Разумеется, мы обязаны были печься о благе своих гостей, и эти образованные, воспитанные люди старались не доставлять нам никаких неприятностей. Разница между довоенными и послевоенными иностранными гостями и заключается, пожалуй, в том, что первые уже были обеспечены средствами, тогда как вторые еще должны были их заработать.

Во времена Икумацу — она была возлюбленной Кацура Когоро — гейши содержали мужчину, если видели, что у него есть будущее, пусть даже он был пока студентом или чем-то в этом роде, но вот сегодня такого больше нет. Короче говоря, и сами гейши стали слишком расчетливыми.

Я давала гейшам уроки английского языка и содействовала их образованию. По крайней мере, я пыталась это делать. Собственно говоря, я учила их английскому языку, но попутно знакомила их с японской культурой и наставляла их в нравственном плане. Конечно, японские женщины также не должны отгораживаться от внешнего мира, и неважно, из какой страны прибыл тот или иной клиент. Но вот душой своей они должны дорожить. Прежде гейши никогда не продавали свои души. Ныне же слишком легко расстаются со своими идеалами, если это оказывается выгодно. Даже многие высокопоставленные политики оказываются продажными. Кто вчера еще был фашистом, сегодня уже числит себя либералом. Вот это угодничество я больше всего и презираю. Мне представляется скверным и то, когда женщины оказываются мягкотелыми, а так хочется, чтобы симбаси-гейши проявляли больше твердости в характере. Похоже, сейчас все становится дозволенным, если это происходит «по любви», однако я не имею права осуждать подобное мнение. Япония ныне все больше втягивается в орбиту внешнего мира, и отсюда меняются прежние отношения. Однако многое, что сопряжено с этим, доставляет мне огорчение, поскольку оказывается неприглядным и посредственным. Раньше люди были требовательнее к себе. Этой требовательности сегодня больше нет…

Меня всегда раздражает, когда иностранцы считают, что мы должны во всем им подражать. Возможно, это вызвано тем, что до войны они были у нас просто посетителями, тогда как сегодня они приходят сюда как «победители». И многие мои соотечественники, оказавшись в роли побежденных, ныне поддакивают и подчиняются всему и вся…

Когда однажды мне пришлось обслуживать двух или трех молодых японских служащих, умеющих говорить по-английски, которые пришли к нам с одним американцем, то меня поразило, как они заискивали перед ним. Только и было слышно: «Да, сэр», «Благодарствуем, сэр», и это непрекращающееся «сэр» меня крайне раздражало. Будь это генерал Макар-тур, я бы не возражала, но речь шла о совсем молодом солдате. Вероятно, эти трое пригласили его на деловой ужин, но они постоянно ерзали на своих подушках и вели себя крайне подобострастно. Я сказала одному из них: «Простите, но вы ведь тоже гости. Глядя на вас, можно подумать, что вы шуты, ломающие шапки перед совсем юным солдатом. Но вы все-таки государственные служащие, так что держитесь более достойно…» Тому подобное угодничество и привело к тому, что неотесанные американцы часто вели себя крайне заносчиво и высокомерно…

Когда видишь американку в юбке и свитере, то принимаешь ее за милую, молодую, наивную девушку, но в форме она тотчас превращается в чопорного старшего лейтенанта или майора. Недавно я познакомилась с одной женщиной-майором, производившей впечатление милой, женственной и сердечной особы. Но если ей отдавал честь какой-либо американский солдат, лицо ее тотчас становилось неимоверно серьезным. Когда же мы беседовали с ней, она была просто женщиной. Японки же, достигшие чего-то подобного, как правило, становятся чопорными, напоминая своим видом старых дев. Чем образованней, тем они жеманней. Видеть такое досадно. Раз господь создал прекрасный пол, то не следует превращаться в сухарь, когда даже трудно становится определить, мужчина перед тобой или женщина. Чем образованней женщина, тем женственней она должна выглядеть. Если бы чиновницы, писательницы и высокопоставленные женщины старались выглядеть как можно более привлекательными, это походило бы на то, словно в Японии распустились отличающиеся блестящим умом цветы…

Спустя четыре или пять дней после выхода статьи ко мне позвонила секретарша командующего восьмым армейским корпусом, расквартированным в Йокохаме. Мне следовало быть готовой к одиннадцати часам следующего дня, так как за мной заедет джип. Меня это немного обеспокоило.

Перед войной меня уже приглашали в полицейское управление по поводу снимков с обнаженной женской натурой, где, однако, была запечатлена совершенно другая женщина. Так что и на этот раз приходилось думать о возможных неприятностях.

Однако что на этот раз могло вызвать недовольство? Отозвалась ли я как-то неуважительно по отношению к оккупационным порядкам? На душе у меня было тревожно.

Если бы я рассказала обо всем своей бабушке, та наверняка беспокоилась бы.

— У меня кое-какие дела с военными в Йокохаме. Поэтому не волнуйся, если меня не будет два-три дня. — Я старалась говорить по возможности спокойно.

В тот вечер я просмотрела статью, которую написала для «Тюокорон», стараясь отыскать что-либо крамольное, но ничего не нашла.

Не успела я задремать, как настало утро. Бабушка молча собрала мне мыло и зубную щетку в небольшую сумку. Когда я спросила ее, зачем все это, та ответила, что мне они понадобятся за три дня отсутствия дома.

— Я тебе, разумеется, доверяю, но все-таки расскажи ясно и определенно то, что можешь открыть. То, что не вправе сказать, не открывай даже при угрозе смерти, — тихо проговорила бабушка, и я поняла, что у нее какие-то предчувствия.

Вскоре за мной прибыл джип. Когда я низко раскланивалась, бабушка с тревогой наблюдала за мной, так что уезжала я с тяжелым сердцем.

Мы быстро добрались до Йокохамы. Я не знала, прибыли ли мы в офицерский клуб восьмой армии или же в комендатуру. У входа располагалась винтовая лестница, а по обе стороны передней стояло множество комнатных растений. Середину гостиной занимал огромный круглый стеклянный стол. Под толстой стеклянной столешницей стояли многочисленные горшки с узамбарской фиалкой, отчего сам стол казался расписанным одними сиреневыми цветами.

В помещение вошли две курчавые собаки, позже мне объяснили, что это французский пудель. Признаться, такой стол и таких собак я в своей жизни видела впервые.

Затем в комнату вошли генерал Бейкер и его супруга. Они хорошо ко мне относились и часто приглашали на различные приемы, которые организовывали у себя дома. Он возглавлял пресс-службу ставки. С ними были главный редактор журнала Stars and Stripes и еще четыре супружеские пары, все мужья в изысканной форме высших армейских чинов. Совершенно потрясенная, я не отходила от госпожи Бейкер.

Наконец вошел командующий с супругой. Я помню, как оказалась на одном из самых почетных мест между этими высокопоставленными дамами. Места были обозначены карточками с именем, где наряду с именем приглашенного были изображены традиционные ракетки для игры в волан, японские бумажные змеи, японские куклы, карпы или хризантемы.

Японская прислуга принесла суп. Значит, нас пригласили на официальный завтрак. Когда мы уже перешли к десерту, командующий достал английский перевод моей статьи в «Тюокорон».

— Это написала японская гейша, — начал он. Его адъютант, молодой, рослый капитан, стал читать выдержки из моей статьи, а все остальные слушали. Вникая в слова, я заметила, что язык мой слишком откровенный, и на лбу выступил холодный пот, но в конце все зааплодировали.

Сидящие вокруг дружески и доброжелательно смотрели на меня и хлопали.

Вначале я была просто уверена, что мне придется выслушивать упреки, но вопреки опасениям моя статья получила одобрение.

— Какого вы мнения об оккупационных войсках? Если вам что-то бросилось в глаза, то скажите откровенно, не стесняйтесь, — попросил меня командующий.

— Поведение некоторых американских солдат выглядит постыдным. На Гиндзе они вызывают негодование у многих японцев. Некоторые солдаты мелочно торгуются, и не только в маленьких лавках, но и в универмагах. Я считаю это недостойной скупостью, — стала говорить я, радуясь предоставившейся возможности. — Фудзи для нас, японцев, является священной горой и для всего народа имеет особое значение. Можно было бы не проводить там учений. Как будто не найти других подходящих гор…1 — Я говорила без обиняков и только потом поняла, что была слишком откровенна.

— Кихару, если бы человек десять вроде вас было бы в японском правительстве, мы смогли бы лучше понять Японию. Там не могут взять в толк, насколько легче было бы тогда нам самим, — сказал, улыбаясь, командующий.