ли не хором:
- Будешь болтать, рот заклеем.
Все, что оставалось мне в такой ситуации – подумать. У меня, как у человека далеко не смелого, в минуту опасности процесс мышления всегда шел активно. Поэтому я вздохнул, прикрыл глаза и приступил к этому процессу.
Мне было известно, чтоЫдыки умели материализовывать свои и чужие желания. Эволюция там шла странно. Если на Земле эволюционные процессы стимулировались желаниями иметь то, что есть у соседа, и ленью, тоЫдыкам желать было незачем. Наоборот, желать им было вредно и опасно. В результате все те, кто желал дурное ближним, этих ближних уничтожали до тех пор, пока не осознали, что могут остаться в одиночестве. Сохранившаяся немногочисленная популяция генетически была запрограммирована на доброту. Но и доброта у неумелых желателей могла стать бессознательным оружием. Например, один Ыдыка, проходя мимо дома соседа, услышал стоны. Подумав, что сосед недомогает, он пожелал тому избавится от страданий, вызывающих стоны. Бедный сосед был «осчастливлен» этим добрым желанием в момент близкого сексуального экстаза и надолго лишился оснований для стонов[2].
Тут, просто необходимо помнить, что всеобъемлющий разум Ыдык, способный воспринимать мысли и чувства любых существ вселенной, природа предусмотрительно снабдила ограничением. Друг друга они не могли телепатировать. Поэтому они сохранили несколько видов речи для общения: звуковой, мимический, символический и тактильный…
Тут я осознал, что удаляюсь в своих рассуждениях от цели их. Мне надо было найти в Ыдыке Бе нечто, что помогло бы спастись от беды. Я еще крепче зажмурился и начал снова.
Отбор шел жестко, материальные чувства постепенно сменялись умственными. Ыдыки на практике осуществляли теорию о торжестве чистого разума. Они избавлялись от тел, вызывающих вещественные желания, но перейти в облик энергетического сгустка они могли только после первой смерти. Да и не любили Ыдыки постоянно быть бестелесными. Зато уж тела они изобретали себя разнообразные. Ыдыка Бе, например, любил строить себе бесформенную тушу, напоминающую земного гиппопотама и месяцами нежиться в грязи.
Разтроение было болезнью, во время которой Ыдыки частично теряли контроль над чувствами. Правильней, даже, сказать, когда они вновь их обретали, так как для расы в целом чувства давно превратились в нечто рудиментарное. Вроде хвоста у человека. Полностью патогенез этой болезни землянам непонятен, ясны только некоторые симптомы. Ыдыка Бе, например, в период заболевания носил в себе три личности: сознание своего первобытного пращура, сознание ребенка и сознание самого себя, зрелого Ыдыки при солидной должности. И все эти личности действовали совершенно асинхронно.
Вот, вот, озарило меня. Надо обратиться к Ыдыке первобытному или к Ыдыке ребенку. Но тут от меня ничего не зависит, это как игра в три листика. А мне никогда не везло в азартных играх. Фортуна предпочитала не поворачиваться ко мне лицом, памятуя, что сексуальная ориентация у меня нормальная, она ничем не рисковала.
Я попытался установить телепатическую связь с котом, но тщетно. Тогда я направил неслышный призыв к соседке. Но ее не было дома, а попытка отыскать ее сознание среди многомиллионного города не удалась, слишком мало было у меня опыта в использовании сверхчувственного поиска.
На кухне зафырчал чайник. Конечно, после солененького всегда тянет на воду. Чай у меня был еще тот, соседкин. Выпьют и лимон доедят, гады, подумал я. Хотел выругаться, но вспомнил про заклеивание рта и не стал издавать звуки. Стал просто ждать. Должно же это кульминационное действо получить какое-нибудь развитие.
[1] В нашем произв. кульминаций несколько, что еще более ярко выявляет сюжетные конфликты, цели героев и их внутр. качества. Хотя тут больше конфликтов с законом, чем сюжетных, так как ни сюжета, ни целей усмотреть в данном произв. не удается.
[2] Тут Природа ввела интересную коррекцию в возможности Ыдык. Желание, направленное на ближнего нельзя было сразу пережелать, только по прошествии некоторого времени. Период времени зависил от силы желания.
21. Продолжение одной из кульминаций
Глупость и тщеславие вечно идут рука об руку.
Эмиль Золя
Они появились неожиданно и как-то сразу. Все вместе. Два кота: рыжий и черный, ведьма и некто, мне неизвестный.
Что, помирились? – беззвучно спросил я котов.
В их присутствии мой телепатический орган действовал безукоризненно. Я видел их сущность, а не кошачью наружность. И Мефиса, полного сиреневого тумана, который проплывал над нами, и Ыдыку Бе, в сознании которого горела печальная Звезда, и толстуху соседку, сущность которой была тоже полной и вредной.
Мы и не ссорились, - подумал Мефис.
Идеологические споры, - подумала Елена Ароновна, - для непосвященных они выглядят жутко.
Успокойся, - подумал Бе, - все скоро кончится.
Меня зовут Некто, - подумал некто. – Я – арбитр.
В комнату вернулась из кухни великолепная тройка. Вид у них был сытый. Похоже, что ни котов, ни соседки, ни арбитра Некто они не видели.
Ну, гражданин писатель, - сказал полосатый галстук, - пора и поговорить. Чай у тебя, кстати, хороший.
Может, сразу, без разговоров?.. – спросил галстук без полосок.
Хорошо бы, - сказал галстук с оттенком, - но нельзя. Инструкция.
Да, - сказал полосатый галстук. – Инструкцию не перешагнешь.
И не отменишь, - добавил галстук без полосок.
Зато ее можно нарушить, - зловеще сказал галстук с оттенком.
Их абсурдную беседу прервала материализация соседки. Елена Ароновна проявилась во всей красе: в ярком халате, с необъятной грудью и множеством подбородков.
Мальчики, - сказала она напевно, - милые мои мальчики. Как я вас всех люблю!
Бесцветные смущенно потупились.
Ну, не стесняйтесь, хорошие мои, давайте, показывайте…
Я, - сказал тот, что галстуке без полосок, - я не все помню…
Он мялся и ковырял линолиум ножкой в блестящем туфле.
Что помнишь, - строго сказала ведьма, растекаясь в кресле. – А ты, милашка, чайку мне принеси.
Дымчатый галстук умчал на кухню. Галстук с полосками тихонечко стал у стены. А скромняга, продолжая ковырять ножкой, начал читать с выражением:
Вышел я
