Ярцевой:
Когда Наташе исполнилось 16 лет, профессор Русанов сделал ей сложную операцию: удлинил больную ногу и вправил на место бедро. Наташа стала стройной хорошенькой девушкой. У нее было бело-розовое личико, русалочьи зеленоватые глаза и на правой щеке ямочка, придававшая особую прелесть ее улыбке. <…> Наташа очень следила за своей одеждой, была аккуратна, всегда с красиво уложенными, но уже короткими волосами461.
Так или иначе, но глагол «дружил», который Анна Ахматова дважды употребила, характеризуя взаимоотношения Осипа Мандельштама и Натальи Штемпель («В Воронеже Осип дружил с Наташей Штемпель. <…> Много говорил о Наташе (Штемпель), с которой дружил в Воронеже»)462, явно нуждается в уточнении.
Глава одиннадцатая
Еликонида Попова (1937)
1
Во второй половине мая 1937 года, спустя очень короткое время после двух стихотворений Мандельштама, посвященных Наталье Штемпель и датированных 4 мая, было написано его стихотворение, обращенное совсем к другой женщине. В промежутке между созданием этих поэтических текстов произошло важнейшее в жизни Мандельштама событие. Около 16 мая он получил в воронежском ОГПУ справку об окончании ссылки. И уже через несколько дней Мандельштамы отбыли в Москву.
Собственно, неудачное мандельштамовское «сватовство» к Штемпель в Воронеже, скорее всего, было связано как раз с получением известия о завершении ссылки и попыткой начать жизнь заново, с чистого листа. Как представляется, после отказа Штемпель Мандельштам продолжал оставаться готовым к появлению в его жизни новой женщины и, может быть, даже к разрыву с женой, с которой они почти наедине провели три долгих и тоскливых воронежских года. Накопившаяся усталость друг от друга неизбежно приводила к утомительным выяснениям отношений и ссорам, подобным той, о которой Сергей Рудаков рассказал в письме к жене от 2 ноября 1935 года:
Упадки сменяются скандалами с Надин (с терминами: дура, дурак, скотина, сволочь и т. д. в рамках мещанско-комнатной ругани с психологическими экскурсами в область этики поведения и общежития)463.
Этой новой женщиной в жизни поэта стала жена, потом подруга, а потом снова жена мандельштамовского близкого приятеля, актера-чтеца Владимира Яхонтова Еликонида (Лиля) Попова.
И современники, и исследователи писали о ней по-разному.
Художник Александр Лабас в воспоминаниях изобразил юную Попову так (речь идет о 1922 годе):
Все в ней поражало и удивляло: и лицо, и прическа, глаза, нос, губы, улыбка, рот, зубы, точеная фигура, руки, ноги, линии плеч, шеи – весь ее облик. Сразу вспомнились и мгновенно пронеслись перед глазами греческая богиня Венера, Рафаэль, Ван-Дейк. А в следующий момент, увидев ее совсем близко, я понял, что она превосходит все, что я когда-либо видел в жизни и в произведениях искусства. Это было само совершенство, которое природа создает один раз в века464.
Лев Кассиль в 1936 году в газете «Известия» назвал Попову «талантливейшим режиссером» спектаклей-монологов Яхонтова465. Немало апологетических страниц было посвящено Поповой и в монографии о Яхонтове, написанной известным театроведом Н. А. Крымовой:
Попова бесчисленное количество раз «умирала» в Яхонтове. И он привык к этому. Она одна знала все стороны и все мельчайшие особенности его индивидуальности и его характера – замечательную силу его интуиции; с годами пугающе ощутимый предел его психических сил; феноменальный диапазон голоса; способность на лаконичный (иногда только звуковой) подсказ откликаться мощной волной чувств, ассоциаций, звуков. Она знала все способы, которыми этот капризный художественный аппарат можно привести в состояние творчества, и все причины, которые его из этого состояния выбивают; все стимулы, все границы, все потенциальные возможности. Она знала про Яхонтова все. И потому она, и только она, нужна была ему в работе, а без работы он не мыслил жизни466.
Подобного рода оценки Крымовой вызвали решительное несогласие Галины Козловской, которая в письме к Евгению и Елене Пастернакам от 20 августа 1983 года рассказывала о Поповой так:
Женщина с очень темными глазами и тихим, приглушенным астматическим голосом. Но Боже, как она не соответствовала тому почти иконописному лику, увиденному и воспетому Крымовой! <…> В ее режиссерских штучках всегда поражало что-то дилетантское и мелкая претенциозность. Это сродни тем petit jeux, которые ввели французы в девятнадцатом веке. <…> Нам, воспитанным на дерзостных взлетах Мейерхольда, Вахтангова и Таирова, с их крупномасштабностью и безупречным вкусом, всегда было как-то неловко перед этими Лилиными дамскими упражнениями. И навсегда будет загадкой, как Яхонтов, с его вкусом и аристократизмом, мог нуждаться в такого рода соратнике. Вероятно, ее трудоспособность и другие «душевные» качества были ему нужны467.
Надежда Мандельштам в «Воспоминаниях» охарактеризовала Попову как «сталинистку умильного типа»468. А Наталья Штемпель оставила такой ее словесный портрет:
Стол накрывала Лиля, жена Яхонтова. Очень красивая женщина, строго одетая, тихая, молчаливая, совершенно лишенная кокетства. Она даже не включилась в общую беседу. Ее поведение чем-то удивляло меня, и в то же время я любовалась ею469.
Показательная деталь – когда второго и временного мужа Поповой Михаила Цветаева арестовали, она встала на сторону следствия. Эмма Герштейн свидетельствовала:
Лиля свято верила именно в исправительное значение места пребывания ее мужа. Она ездила к нему на свидания и очень хвалила начальника лагеря, характеризуя его как замечательного психолога и педагога. Мужа своего она считала виновным. Он вел дневник, где высказывался в духе Ницше, Шпенглера «и все такое…» – брезгливо заключила Лиля, рассказывая Наде и мне об этой печальной истории. Она была на стороне московского следователя, который вызывал к себе Цветаева и учил его уму-разуму. Все было бы хорошо, но Цветаев не выполнил условий, поставленных следователем. Он не должен был никому рассказывать об этих своих посещениях. К несчастью (Лиля говорила об этом мягко и жалостливо), Цветаев сделался истерически болтлив. Однажды, излагая другу по телефону содержание последней «душеспасительной» беседы, он услышал в трубке знакомый голос следователя: «Так-то вы держите свое слово?» – и Цветаев был осужден, кажется, на три года470.
С Мандельштамами Владимир Яхонтов и Еликонида Попова познакомились еще зимой 1926/1927 года. В первых числах мая 1936 года поэт через Эмму Герштейн передал Поповой из Воронежа в Москву записку, начинавшуюся словами: «…Лиля, если Вы способны на неожиданность, Вы приедете…»471
Но лишь вернувшись в столицу после воронежской ссылки, Мандельштам дал себе волю. Почему?
Внятный и адекватный ответ на этот вопрос предложен в исследовании Г. А. Морева:
Само
