Читаем без скачивания Ночная охота - Юрий Козлов

На крыльцо из дома вышел капитан с радиотелефоном у уха.

— Забудем об этом, Бернатас, — его голос звучал бодро и приветливо, как будто не было для капитана занятия приятнее, чем разговаривать по телефону с Конявичусом, которого он всеми силами души хотел уничтожить. — Какие проблемы между друзьями? Могу хоть сейчас их отправить к тебе — хочешь пешком, хочешь на вертолете… Это ваше внутреннее дело, Бернатас, я не был в курсе. Ты даже не попытался связаться со мной. С Омаром у меня была другая договоренность. Что? — с изумлением посмотрел на Антона. — Хорошо, ему окажут помощь, — пожал плечами. — Что? — Во взгляде капитана появилась растерянность, мгновенно, впрочем, превратившаяся в ярость. — Я не знаю, есть ли среди моих людей литовцы! Негры есть, это совершенно точно. Вот как? А я думал, литовцы это такие синие негры… Бернатас, ты спросишь их об этом сам. Да, Бернатас. Естественно, я буду без охраны, я тебе верю, как себе. В квадрате семь, в том самом месте. Через час. До встречи!

Мир перед глазами Антона вдруг смазался, сместился. Ноги сделались мягкими, как будто кто-то мгновенно и не больно вытащил из них кости. Антон опускался на траву и думал о двух людях. Ланкастер хотел убить его, но не убил. Конявичус потребовал оставить его, в живых, хотя мог и не требовать. Ланкастер оставил, хотя мог и не оставлять. Антон как бы увидел себя, распятого между Ланкастером и Конявичусом. И был еще некто третий, смотревший сверху вниз с огорчением, печалью и… любовью. Хотя происходящее внизу могло вызывать какие угодно чувства, за исключением единственного, а именно — любви.

— Я отдохну… на травке… — Антон закрыл глаза, провалился в небытие — пустое, серое, никакое.

26

Что-то холодное и узкое скользнуло по груди. Антон в ужасе осознал, что беззащитен. Страх вернулся быстрее, чем память.

Над ним склонились Ланкастер и человек, в котором Антон сразу признал врача, вернее, помощника пострадавшим — так стали называть врачей после победы государства над болезнетворными микробами. Помощник в данный момент как раз пытался длинными ножницами разрезать задубевшую от крови, латаную-перелатаную, с мутными, как бельма, полиэтиленовыми вставками рубашку пострадавшего Антона. Врач смотрел на Антона без малейшего сострадания. Должно быть, помог немалому числу пострадавших отправиться на тот свет.

— Недостойно звания человека ходить в такой рубашке. — Смуглое лицо капитана Ланкастера было бы почти неразличимым в сумерках, если бы не улыбка, не клин белоснежной рубашки из-под защитного цвета куртки.

Над городом стояла тишина. Возле ступеней особняка горел единственный фонарь. Звездам было тесно в небе. Они толкались плечами, соскальзывали вниз светящимися росчерками. Глядя в небо, Антон забыл про капитана и врача.

— Мы тут спорили, что с тобой — обморок или болевой шок? — напомнил о себе капитан легким прикосновением сапога.

Антон не верил Ланкастеру. Он видел капитана в гневе, видел в отчаянье, но по-прежнему был далек от того, чтобы распознать его истинные намерения. Ланкастер вполне мог приказать врачу снять с Антона рубашку вместе с кожей.

— Три ребра, — равнодушно произнес врач, — два пальца на левой руке, ушибы внутренних органов, но, похоже, не очень тяжелые. Думаю, есть небольшое внутреннее кровоизлияние. Естественно, сотрясение мозга. Ну и ссадины, синяки, царапины. В общем, легко отделался.

— Сделай, чтобы он сам ходил, — попросил Ланкастер.

— Попытаюсь, — брезгливо помог подняться Антону врач, стараясь не дышать с ним одним воздухом. — Сумеешь помыться?

Антон пожал плечами. Помыться сумеет и труп.

На крыльце остановились. Врач все-таки разрезал на Антоне рубашку, но она присохла к телу, и получилось, что врач не столько ее разрезал, сколько открыл дорогу сквозь рубашку прохладному вечернему воздуху.

— В такой рубашке в дом нельзя, — сказал врач.

Антон попробовал — ни одна половина не поддалась. Стиснув зубы, он рванул сначала одну, потом другую. Боль была пронзительной и, казалось, превосходила меру терпения. Антон давно знал, что кожа — вместилище боли. На тело в свете фонаря у крыльца было страшно смотреть. Сорванные присохшие места кровоточили. Антон напоминал труп, полежавший в земле, но по какой-то причине выбравшийся в сумерках из могилы.

— Штаны тоже, — заметил врач, — тебе дадут другую одежду.

Антону не хотелось расставаться с отвердевшими, промасленными, хорошо послужившими ему штанами. Они были его второй кожей, которая в отличие от первой не являлась вместилищем боли. Однажды притворившийся мертвым зверь, когда Антон вытаскивал его из проволочной петли-душилки, со всей предсмертной тоской вцепился в штаны, но не сумел прокусить.

Антон расстегнул штаны. Они и не подумали спадать. Он опустился на ступени, вытянул ноги. Врач брезгливо потянул за раструбы. Казалось, он тащит не штаны, а керамические трубы, какие использовались для слива в реки ядовитых отходов. Железные — после недолгого сопротивлений — растворялись и утекали вместе с этими самыми отходами. Даже оставшись пустыми, штаны продолжали держать форму, как будто в них лежал невидимый человек.

Голый, как в час появления на свет, в кровь избитый, с переломанными ребрами и пальцами, перешагнул Антон порог дома капитана Ланкастера.

Ноги тотчас утонули в мягком. На полу шевелились… водоросли! Антон замер с поднятой ногой. Точно такие же — лилово-синие — водоросли шевелились в реке, где он ловил ротанов. От них потом на руках появлялись нарывы.

— Это называется ковер, — с отвращением посмотрел на Антона врач. — Его стелят на пол, по нему можно ходить.

Антон знал дощатые, оставляющие в пятках занозы полы. Знал каменные и земляные — зимой они были холодны как лед. Про ковры — мягкие, красивые, безопасные для ног — он слышал, но до сих пор по ним не ходил.

По обе стороны коврового пространства открывались комнаты — темные и залитые светом, — вверх вела лакированная деревянная лестница. Но им не надо было наверх. Один раз Антон отразился в зеркале. Верхняя часть тела представляла собой багровый сочащийся кровоподтек. На нижнюю лучше было не смотреть. Антону не иначе как приснилось, что в его жизни были Кан, Зола, другие девчонки.

Они свернули в коридор. У одной из дверей врач остановился, щелкнул выключателем. Комната оказалась ослепительно белой с узорчатым каменным полом. В пол были вделаны дырчатые пластинки. Антон догадался, что это маленькая баня. Он знал огромную городскую баню с черными скользкими скамейками. Как только место на скамейке освобождалось, на нем тут же расплющивалась-растекалась чья-нибудь задница. Из серой шершавой бетонной стены, как жерла пушек, торчали трубы. Из них хлестала горячая — мутная с осадком — вода. Казалось, бане не было предела. Антон, помнится, вставал на скамейку, смотрел поверх, зачарованный медленным, подчиненным некоему внутреннему ритму круговращению белых, желтых, коричневых, красных, черных мужских и женских тел между тремя точками притяжения — трубами с горячей водой, помывочными скамейками, входами-выходами из бани.

Тут вместо труб были разнообразные никелированные краны, разноцветные кнопки.

— Красные — горячая вода, синие — холодная, зеленые — гидромассаж. Мыло, губка в шкафу, полотенце на полке — объяснил врач и ушел, оставив Антона одного в белой блестящей комнате.

До сих пор горячая вода — если до нее удавалось дорваться — была всего лишь средством очиститься от грязи. Это приходилось делать быстро, сзади торопили, воды всегда не хватало. Сейчас Антон оказался наедине с горячей водой. Никто не торопил, не стоял над душой.

Он отворачивал все новые и новые краны, регулируя кнопками напор и температуру исполняющей все его желания воды. Со стен, с потолка, даже с пола ударяли чистые, свежие, без малейших запахов и примесей струи. В прежней жизни Антона вода была капризна и непокорна. Антон имел дело с медно-зелеными, скупо сочащимися нитяными струйками школьными кранами; с широкогорлыми, не поддающимися регулировке, промышленными водоводами. Из первых было не напиться. Под вторыми — не помыться: толстый водяной жгут валил с ног. Здесь, в белой блестящей комнате, струи — одиночные и разделенные на тонкие пряди, как волосы у некоторых негритянок, — были мягкими, почти не причиняли боли избитому, измученному телу, сломанным пальцам и ребрам. Вскоре комнату заволокло чистым белым паром. Антон забылся, потерялся в мире теплой воды. Он чувствовал, как к нему возвращаются силы, которые, казалось, ушли навсегда.

Антон опустился на пол, словно на твердую кровать под теплой шумящей водяной простыней. Физическое его состояние улучшилось, моральное едва ли. Он по-прежнему был в мире один. Конца одиночеству не предвиделось. Между двумя половинами мира, как между двумя половинами разрезанной на больном теле рубашки, пролегала материальная пропасть — пропасть боли, — но люди по обе стороны пропасти были одинаковыми. Одни зверели, потому что им было нечего терять. Другие — потому что было. Чтобы установить это, не стоило, многократно рискуя жизнью, прыгать через пропасть.