В общем, признался Чубайс, как я ни старался, не смог представить себе сценарий, при котором Зюганов как президент не разрушил бы до основания экономику России. Такого сценария просто не существует…
Зюганов – это российский Квасьневский?
Один из козырей, к которым часто прибегали тогда Зюганов и Ко, – вот ведь в ряде стран Восточной Европы к власти сейчас пришли левые, и ничего ужасного не произошло… По этому поводу Чубайс в своих интервью заметил, что для него позиция тех левых «находится в пределах здравого смысла». Те левые способны отвечать за решения, которые принимают. Эти люди не называют себя коммунистами, они называют себя социалистами, социал-демократами, Партией труда и т. д. Уже одним этим российская ситуация принципиально отличается, например, от ситуации в Польше. Когда говорят, что Зюганов – это российский Квасьневский, сказал Чубайс, мне становится смешно. Если уж подбирать какие-то аналогии, российский Квасьневский – это Черномырдин, хотя все это весьма условно. Квасьневский – социал-демократ, он никогда не провозглашал лозунгов конфискации частной собственности. У него мощная команда высокообразованных экономистов-профессионалов, макроэкономистов, прекрасно знающих и теорию, и практику, и монетаризм, и альтернативную концепцию, умеющих воплощать все это в жизнь. Ничего подобного нет и не может быть у Зюганова. В России всегда все происходит несколько иначе, чем даже в Восточной Европе. При всем драматизме тех же самых польских выборов там никогда не возникал вопрос: пойдет ли страна вперед или она будет возвращаться назад? Там решался другой вопрос – будет ли существующий курс изменен серьезно или только слегка откорректирован. И экономисты из команды Квасьневского разговаривали на одном языке с экономистами команды Леха Валенсы. Это люди одного образования, одной культуры, одного уровня профессионализма. Просто у них несколько различные взгляды. У нас же ситуация, как всегда, черно-белая – все решается по принципу «вперед или назад?».
Можно ли было все сделать по-другому?
Интервьюер «Труда» вновь задал Чубайсу вопрос, который много раз задавался российским реформаторам: насколько неизбежны были невзгоды, под прессом которым оказались при проведении реформ самые слабые, самые незащищенные люди, нельзя ли было как-то их скорректировать, чтобы уменьшить эту тяжесть?
Анатолий Борисович признал, что да, цена тех реформ, которые произошли в России, наверное, могла быть меньше, плата за них могла бы быть распределена не так несправедливо, как это произошло на деле; действительно больше всего страдают самые слабые – пожилые или больные – люди: реформы идут уже несколько лет, а социальная защита до сих пор не сформирована. Причем в глазах многих, как всегда, во всем «виноват Чубайс», он олицетворяет собой вселенское зло.
– И все же, – сказал Чубайс, – для меня очень важно, за что заплачена столь высокая цена, что в результате получено. Если бы в итоге реформ мы вновь оказались в той точке, где находились в конце 1991 года, – валютные резервы разорены, капиталы отсутствуют, разрушительно, катастрофически нарастает инфляция, – тогда действительно можно было бы ставить на себе и на всем, что я сделал, жирный крест. Однако, к счастью, это совсем не так. Ситуация сейчас несопоставима с той. И, повторяю, я убежден, что мы стоим на пороге экономического роста.
«Мы сделали все, что смогли»
Несколько позже Чубайс написал более четко и определенно, действительно ли реформы и реформаторы были истинными виновниками народных бед и действительно ли нельзя все было сделать как-то по-другому.
Впрочем, поскольку в начале 1990-х Анатолий Борисович отвечал главным образом за приватизацию, речь в том тексте, который я собираюсь процитировать, идет прежде всего о ней. Этот текст – из знаменитой книги «Приватизация по-российски», вызвавшей в свое время известный «писательский скандал». Читаем в ней:
«Приватизация состоялась. Мы ее сделали
Теперь нам часто говорят: «Плохо сделали. Не то. И не так». К нам и к нашей приватизации предъявляют длинный список претензий. И самая болезненная для нас: приватизация привела к жесточайшему расслоению, к обнищанию большей части населения; приватизация оказалась несправедливой.
Это очень неоднозначная, зыбкая тема: «справедливость – несправедливость», «расслоение – равенство». Не будем утверждать, что по итогам приватизации собственность досталась всем поровну. Не будем говорить также о том, что стартовые шансы были у всех равны. Конечно, заранее было понятно, что возможность получить хороший кусок собственности у работников промышленных предприятий была больше, чем у учителей и врачей, а у директоров – больше, чем у рабочих.
Но такая несправедливость была обусловлена (и мы уже не раз говорили об этом в книге) объективным раскладом сил накануне приватизации: слабое государство – сильные группы влияния. В той ситуации мы делали все от нас зависящее, чтобы максимально возможно выровнять стартовые шансы. Жесткие правила игры, конкурсное начало, контроль, контроль и еще раз контроль – эти позиции мы отстаивали вопреки многочисленным желающим закрепить за собой иные приоритеты.
Но усилия КУЧКИ ПРИВАТИЗАТОРОВ (выделено мной. – О.М.) не могли компенсировать слабость и, извиняюсь, недалекость всей государственной власти. В то время как наша команда (тоже часть государственной власти) отстаивала принцип равного доступа к собственности всех социальных групп населения, другая часть государственной власти (Верховный Совет, высокопоставленные и не очень чиновники из аппарата правительства) упорно протаскивали всевозможные льготы для избранных, а то и вообще откровенно боролись с приватизацией.
Сложившуюся в итоге ситуацию можно охарактеризовать так: МЫ ПОЛУЧИЛИ ПРИВАТИЗАЦИЮ, СПРАВЕДЛИВУЮ РОВНО НАСТОЛЬКО, НАСКОЛЬКО СОСТОЯТЕЛЬНОЙ И ВМЕНЯЕМОЙ БЫЛА САМА ГОСУДАРСТВЕННАЯ СИСТЕМА (выделено мной. – О.М.).
Беремся утверждать, что в той ситуации у России не было альтернативы: приватизация справедливая – несправедливая. Альтернатива была: приватизация справедливая по возможности – отсутствие приватизации вообще. Последнее автоматически означало полный крах экономического механизма, возврат к «красной диктатуре».
Конечно, приватизация привела к расслоению населения. Но если бы ее не было, растаскивание страны происходило бы в неуправляемом режиме и расслоение было бы еще более сильным.
Вообще реальная проблема, требующая внимания и активных действий, заключается не в том, что кто-то богаче, а кто-то беднее. Страшно другое: когда в результате чудовищного расслоения часть населения нищает и оказывается за гранью достойного человеческого существования. И в этом смысле мы категорически не согласны с тезисом о том, что приватизация породила нищету.
Проблема беднейших в России – это вовсе не приватизационная проблема. Многолетняя накачка экономики пустыми деньгами и связанная с этим инфляция; отсутствие сбалансированной бюджетной политики; оголтелое лоббирование интересов самых различных групп влияния и возникающие в результате бесконечные льготы для избранных и приближенных; наконец, слабость государственных программ по защите беднейших – вот далеко не полный перечень причин, вызвавших в конечном счете обнищание значительной части российского населения.
О том, почему проблемы эти не решались годами, в нескольких словах не объяснишь…
Демократическая общественность бросает нам: вы построили номенклатурный капитализм. Извините, каково общество, таков и капитализм. Приватизация не выращивалась в инкубаторе, в специально создаваемой идеальной среде. Она возникла и проходила в реальном обществе со всеми его плюсами и минусами, ужасами и прелестями.
Российское общество уже в 1992 году было крайне неоднородно – стратифицированно, выражаясь ученым языком. Страты – социальные и политические группы – в радикальной степени отличались друг от друга. И в ходе приватизации они не изменили своих свойств и характеристик. Наивно было бы полагать, что с помощью приватизации мы уничтожим, например, класс бывших работников райкомов и обкомов. Так что эта проблема существует. Но мы не считали бы ее роковой.
Главное вовсе не в том, участвует или не участвует номенклатура в приватизации. Вопрос в другом: создана ли в экономике ситуация, когда:
а) собственник защищен,
б) эффективный собственник выживает и растет,
в) неэффективный собственник разоряется.
При соблюдении этих трех условий любой собственник – будь он номенклатурный или не номенклатурный, – если он обнаруживает неспособность защитить и нарастить свою собственность, оказывается на улице. И наоборот, удача приходит к тому, кто в нормальных условиях способен работать эффективно. В этом же контексте мы склонны рассматривать и обвинение приватизации в том, что она не создала эффективного собственника. Да, пока не создала, согласны. Но, разрабатывая концепцию приватизации, мы и не мечтали о том, что этот собственник возникнет немедленно.
