Откинув кожаный полог возка, Духарев бережно вынул свою желанную. Личико Людомилы, выглядывающее из белой пушистой шапки, порозовело от мороза и стало еще красивее. Серые глаза в обрамлении черных длинных ресниц сияли счастьем.
– Замерзла? – Сергей все еще держал ее на руках – отпускать не хотелось.
– Нет. – Ее руки обвились вокруг мускулистой шеи, лаская обветренную кожу соболиным мехом. – Но неси меня скорее в дом, мой ладо. Здесь ведь Божья обитель. Нехорошо.
– Несу! – Духарев взбежал по ступенькам, бросил на бегу своим гридням: – Принять, накормить, устроить! – И, подбежавшему челяднику: – Повару скажи: пусть накроет стол по-быстрому, вино, всё, что требуется. А боярышне прямо сейчас – горячего сбитню! Что стоишь? Бегом! – Сам же стянул с девушки рукавички, прижал к лицу прохладные ладошки, шепнул в ушко: – Соскучился ужасно! А пойдем наверх, пока стол собирают? Хочешь?
Людомила, потупив глазки, быстро кивнула.
Через полчаса в дверь горницы осторожно постучали.
– Батюшка-боярин, стол накрыт, – произнес робкий голос. – Изволите спуститься?
– Изволю! – крикнул Духарев, потянулся с хрустом, запустил пальцы в густые, пшеничного цвета волосы, потянул к себе. Людомила охотно прилегла ему на грудь, царапнула ноготками выпуклые мышцы, пропустила между пальчиками длинный варяжский ус…
– Никак не могу привыкнуть к тому, какой ты большой, – проговорила она, потершись щекой о колючий подбородок.
– А я никак не могу привыкнуть к тому, что ты – рядом, – признался Сергей. – И мне все время тебя хочется. Можно?
– Разве мужчины об этом спрашивают?
– Я спрашиваю. Если тебе не хочется…
Нежная ручка скользнула по его животу вниз, но дотянуться не смогла. Сергей все еще держал ее за волосы. Он разжал руку.
– Встань!
– Зачем?
– Встань-встань, хочу на тебя полюбоваться!
Людомила соскользнула с ложа, выпрямилась, потом смутилась под его пристальным взглядом, прикрыла лицо руками и от этого стала еще женственнее. Когда она наклонила голову, длинные волосы упали почти до колен, спрятав ее от взгляда Сергея. Только темные крупные соски выглядывали наружу между светлых прядей.
Сергей провел рукой по ее ноге – изнутри, от колена вверх. Хотя Людомила приехала к нему в возке, Сергей знал, что она предпочитает ездить верхом, причем по-мужски. От верховой езды кожа возле колен и на внутренней поверхности бедер была немножко грубее, чем положено ей от природы. Зато мышцы были крепкими и упругими.
– Не надо, Сережа, я тебя стесняюсь, – проговорила она тихо, не открывая лица.
– Почему?
– Отвыкла, наверное…
– Так привыкай! – засмеялся Сергей, подхватывая ее снизу и опрокидывая на себя.
Людомила вскрикнула и тоже засмеялась. Потом скатилась с него, перевернулась на спину, закрыла глаза и замерла в ожидании…
Но Сергей лишь поцеловал ее в белое горлышко.
– Одевайся, солнышко мое. Яства стынут. Нам торопиться некуда. Поедим, потом покатаемся по окрестностям. Вечером к нам друзья придут, Устах, Понятко… Ну а потом у нас с тобой будет целая ночь, представляешь? Целая ночь впереди…
«И целая жизнь…» – добавил он мысленно.
Духарев еще не знал, что эта ночь, ночь с десятого на одиннадцатое декабря 969 года от Рождества Христова, окажется одной из тех переломных ночей, когда колесница истории, взлетев на очередной холм, начинает стремительный бег вниз, безжалостно сокрушая сотни тысяч судеб, с одинаковым равнодушием разбивая вдребезги чаяния и мечты обитателей нищих хижин и сверкающих золотом дворцов.
Однако началось всё несколько раньше. Может – когда умерла княгиня Ольга. Но скорее всего – в тот день, когда василевс Византии Никифор Фока, вопреки собственной воле и здравому смыслу, вернул из изгнания единственного человека, чья слава не уступала его собственной: бывшего архистратига Иоанна Цимисхия.
Глава двадцать первая
Осень 969 года. Константинополь. Вуколеон. Опочивальня василевса Никифора Фоки
Было время, когда Никифор Фока был лучшим полководцем империи. Было время, когда брошенное им копье прошивало насквозь всадника в полном доспехе. Обидно, что всё это было лишь шесть лет назад. Но не зря говорят, что один год на троне стоит трех. За шесть лет царствования Никифор из могучего атлета превратился в тучного обрюзгшего мужчину, доживающего шестой десяток в роскоши и излишествах. А возможно, дело тут было в ней, Феофано, императрице и самой соблазнительной женщине византийской империи.
Никифор Фока любил свою жену. Влюбился в то самое мгновенье, когда шел в сопровождении верных по захваченному дворцу в Тронный зал, Золотую Палату…
…Глухо ударяли о ковры, лязгали о паркет и мозаику подкованные военные сапоги, высокие тяжелые двери распахивались перед новым василевсом, падали ниц придворные…
Наконец распахнулись последние, гигантские – и победоносный полководец, любимец судьбы Никифор Фока, широкоплечий, рослый, темнобородый, в забрызганных кровью латах вошел в Золотую Палату – и увидел на возвышении, на императорском троне ее…
Никифор нахмурил мохнатые брови, сжал огромные кулаки… Но, конечно, не остановился.
Ноздри крючковатого носа нового императора свирепо раздувались, когда он шел по мозаичному полу к своему законному месту.
Не гремела музыка, не кричали механическими голосами украшенные самоцветами павлины, не рычали львы… Только грохот сапог нового василевса, еще не красных, кесарских, а обычных, заляпанных грязью и кровью, гулко отдавался под высокими сводами. Вот он шагнул на первую ступень… И Феофано, вдова почившего василевса, императрица и мать императоров, неописуемо грациозным движением соскользнула с древнего трона и опустилась на помост, склонив голову. А когда Никифор решительно преодолел все ступени тронной лестницы, вскинула голову, и пара огромных глаз, бездонных, загадочных, обещающих, сделала то, что было не под силу ни одному из врагов автократора.
Никифор Фока был сражен.
Никифор не удалил василиссу из дворца. Более того, презрев закон Церкви, он, крестный отец детей покойного Романа, взял в жены их мать. И за шесть лет ни разу не пожалал о содеянном. И никогда не отказывал Феофано, если она просила. И следовал ее советам. И настаивал на своем лишь тогда, когда слова Феофано шли вразрез с тем, что советовал Никифору его отец…
Отца больше нет. Никифор помнил, как шел за его гробом по крутому спуску, ведущему к гавани Софии, собственноручно укладывал в усыпальницу над морем…
– Мой господин, очнись! – Мелодичный голос Феофано отвлек василевса от мрачных мыслей.
– Ты меня не слушаешь, – укорила императора супруга.
Никифор потер ладонями лицо.
– О чем мы говорили? – спросил он.
– Булгарские царевны будут здесь через две недели.
– Очень хорошо. Что еще?
– Проедр Филофей возвращается вместе с ними. Он везет плохие новости: твой патрикий Калокир ведет собственную игру.
– А то я не знаю, – буркнул Никифор.
– Чего он добивается? – спросила Феофано. – Автономии Климатов?
Василевс усмехнулся.
– Нет, – сказал он. – Херсонесским номом Калокир не насытится. Ему нужно больше… Ему нужно всё.
– Что – всё? – не поняла Феофано.
– Пурпур.
– Ах! Но это не может быть. Ведь у нас есть император. Ты! Как он может надеяться…
– Может. Например, если у него здесь, во дворце, есть надежный человек, который возьмет и подсыплет яд в мой кубок.
– Но и это невозможно! Три человека пробуют твои яства и вина, мой господин!
– Потому и пробуют. Ядом меня не возьмешь. Но есть еще железо.
– Кто же осмелится?
– Может быть – ты? – Глаза Никифора сверкнули из-под мохнатых бровей.
Феофано рассмеялась. Но то был напряженный смех.
– Я люблю тебя, мой господин! – воскликнула она.
– Правда? Зачем же ты просишь меня вернуть из изгнания Цимисхия?
– Потому что он – твой родич! Он верен тебе, мой господин, и доказал это! Нехорошо, когда такой достойный муж попусту прозябает в изгнании! Он – блестящий военачальник, лучший. После тебя, конечно.
– В этом ты права, женщина, – согласился Никифор. – Он лучший. После меня. Но хочет быть не после, а прежде. Когда-то он отказался меня предать, но не остался в убытке. Получил от меня всё, что ему сулили мои враги. Я знаю его, женщина. Он очень опасен.
– Тем более его следует вернуть. Вызови его сюда, в столицу. Пусть живет здесь, под присмотром твоего ока. Если он окажется изменником, здесь тебе проще будет от него избавиться.
