и Б. Лавренев, и был довольно настойчив. Он считал само собой разумеющимся, что Александр Трифонович Твардовский, у которого действительно не было лишней минуты, уделял ему часы и дни… Дополнительных объяснений здесь не требуется.
И все-таки: в этом исключительном документе отношение Александра Солженицына к миру отражено как нельзя лучше. Можно, по его мнению, общаться только с людьми, которые нужны, которые приносят пользу ему. А с чего он начинал? Как к нему отнеслись те, к кому он обращался на первых порах? Как писатель Солженицын собирал материал для своих литературных произведений?
«Откровенно говоря, это был весьма своеобразный метод. Он встречался с людьми лишь для того, чтобы получать от них нужную информацию. Его оценки фактов и явлений всегда подгонялись под какую-то схему. Все, что он делал, было подчинено одной цели: стать великим писателем; все то, что хотя бы отдаленно приближалось к его схеме, он принимал, а то, что по каким-либо причинам не подходило, отбрасывал».
А когда ему лично нужна была помощь, он без тени смущения, неожиданно, без церемоний мог осаждать человека, не считаясь ни с его занятостью, ни с его возрастом или болезнью, ни с его солидным и высоким саном.
Вот Солженицын разыскал Михаила Петровича Якубовича. Это монументальная фигура. Бывший член ЦК партии меньшевиков; человек, проведший в лагерях более 20 лет. Получить возможность побеседовать со столь информированным человеком для любого писателя или журналиста – все равно что выиграть по лотерейному билету.
Я имел честь с ним встречаться. Извинившись, я спросил: «Михаил Петрович, о чем Вы беседовали с Солженицыным?»
«Солженицын рассказал мне, что намерен писать роман о событиях 1917 года. Он сказал, что много слышал обо мне и это заставило его встретиться со мной и расспросить о том времени. Я не предполагал, что беседую с человеком, придерживающимся антисоветских и антисоциалистических взглядов. Но я почувствовал расхождения в его и моем подходе к фактам, когда заговорил о событиях, в которых принимали участие тогдашние руководители партии большевиков. Я начал рассказывать о них, давал им характеристики, касался их прошлого, объективно говорил о том, что они собой представляли, о той роли, которую они сыграли. Но Солженицын резко прервал меня словами: „Это меня не интересует! Это мне не нужно! Эти лица меня не интересуют!“ Сначала я не понял, что за всем этим скрыто, я рассказываю обо всем, как было. Я действительно не понимал, как можно хотеть писать роман о событиях 1917 года и не интересоваться ролью руководителей большевистской партии того периода? Как можно написать роман о памятном 1917-м, если не знать о тех, кто делал революцию? Этого я не смог понять.
У меня создалось впечатление, что Солженицын плохо знаком с историей, теорией социализма, что его знания в этом вопросе поверхностны».
Давайте предоставим слово человеку, который сам нашел Солженицына, поскольку видел в нем «родственную душу», человеку, который у себя на даче прятал рукопись романа «Архипелаг ГУЛаг», – бывшему власовскому офицеру Л. Самутину.
«Солженицын расспрашивал меня об армии Власова, о судьбе корпуса, которым командовал генерал Краснов. Но не правда интересовала его. Его интересовало лишь то, что ему годилось. При этом он подчеркивал, что хочет описать власовцев как людей, которые „пусть издали, но сумели погрозить Сталину кулаком“. Он принципиально игнорировал факты, например ту простую истину, что армия Власова была составной частью нацистского вермахта и не являлась самостоятельной силой. Когда он писал „Архипелаг ГУЛаг“, он говорил: „Вот это будет удар, этого Москва не выдержит“».
В этом высказывании, заметил Л. Самутин, как нельзя лучше сочетаются и мания величия, и склонность к авантюризму, и комизм Солженицына. Важнее, однако, то, что двое людей, не знающие один другого и разделенные тысячами километров (Л. Самутин в Ленинграде, а М. П. Якубович в Караганде), утверждают, в сущности, одно и то же.
«В лагере Солженицын встречался с людьми, морально слабыми, озлобленными; они жаловались, сочиняли небылицы. Таких Солженицын поддерживал, способствовал утверждению в них мысли об их несчастной судьбе. Он занимался сбором „лагерного фольклора“, а не фактов, то есть собирал бездоказательные россказни заключенных, которые, как это хорошо известно, склонны к преувеличениям, гиперболам и другим эффектным описаниям пережитых ими событий. А собирать материал и действовать на основании собственного опыта Солженицын просто не мог, потому что он почти не знал, что собой представляет лагерь. Он был лишь в Экибастузе, да и то недолго».
«Солженицын пользуется человеческой доверчивостью; искажает истину, сгущает краски!..» – завершает характеристику так называемого литературного метода Солженицына Кирилл Семенович Симонян.
А. Солженицын в «Бодался теленок с дубом», изданном в Париже, говорит:
«Жизнь научила меня плохому. Плохому я верю больше».
Конечно, если в жизни руководствоваться исключительно негативным подходом, то можно доказать все, что угодно.
Когда я знакомился с альбомом Солженицына шестидесятых годов, мне бросилось в глаза одно обстоятельство. Почти на всех фотографиях снят прежде всего он: на велосипеде, на прогулке, у реки, в позе мыслителя, который по-наполеоновски заложил руку за борт пиджака, и т. п. Лишь один-единственный раз во время прогулки по Днепру он сфотографировал своих соотечественников, отдыхающих в современном, красивом, сплошь из стекла павильоне. И тут же он, чисто по-солженицынски, на фотографии мелким и неровным почерком сделал надпись: «В беседке недалеко от памятника сидят бездельники. Они глазеют по сторонам и читают. С потолка оглушительно орет радио (на снимке его не видно). Высидеть здесь более пяти минут трудно».
Мелочь? И да, и нет. Все, каждое слово, которое мы пишем, рождается в нас; оно является отражением нашего мышления и мира. И это, и «Форма № 1» есть отражение отчужденности и даже более – враждебности к людям.
Вернемся к упоминаемому письму Александра Солженицына в «Литературную газету», где он подвергает нападкам мемуары Ильи Эренбурга и Константина Паустовского. «Во всем видеть только плохое!..» Атака велась полностью с позиций схематического соцреализма и была очень точно рассчитана: атака на авторов, которые со схематизмом никогда не соглашались и чьи произведения были не по вкусу «чиновникам от литературы». Характерно не только то, что здесь Солженицын впервые пытается снискать лавры Герострата, но и то, что его первая попытка войти в литературу есть, в сущности, памфлет, более того – донос.
Человек под псевдонимом Ветров остается верен себе. И – это необходимо подчеркнуть – свой донос он пишет с позиций чистейшего сталинизма. В этот период Солженицын работал прежде всего над романом «Шарашка» (позднее получившим название «В круге первом»). Среди немногих людей, посещавших тогда его, был Д. М. Панин, которого Н. А.
