Читаем без скачивания Апозиопезис - Анджей Савицкий

А радом Алоизий склонился над стоящим на коленях Ферди. Лицо у близнеца Хакки было багровым, язык вывалился на всю длину. Его глаза уже подернулись мглой, защита его делалась все слабее. Евнух уже намочил штаны, мышцы сфинктера в агонии отпускали. Джинн то скалился, то облизывался. Как давно не убивал он людей! Он уже и начал забывать, насколько это приятное дело, как сильно радует оно черное, демоническое сердце.

Грохнул выстрел. Лицо Бурхан Бея взорвалось фонтаном крови, когда «перечница» выпалила ему прямо под подбородок. В ходе их состязаний Данилу удалось направить руку турка в его же собственную голову. Все остальное торговец людьми сделал совершенно самостоятельно.

Инженер отскочил от умирающего, оттирая забрызганное чужой кровью лицо. Он огляделся в поисках Генриетты. Девушка слабо махнула ему рукой — она сидела на полу, опираясь на сваленную фисгармонию. Ее лицо было опасно бледным. Обычный румянец исчез бесследно. Инженер подскочил к пруссачке, припав к ней, чуть не столкнувшись с Кусовым.

— Ты понимаешь, с этим турком я познакомился только вчера, в камере Десятого павильона. Он подговорил меня помочь ему в контрабанде, но я же не знал, что он похищает и продает женщин, — горячечно начал объясняться Данил.

Пруссачка слабо улыбнулась ему. Она верила инженеру, но — как обычно — не до конца. Ей было известно, что Данилу случалось иногда расходиться с правдой. Но, несмотря этот свой мелкий недостаток, он был человеком порядочным, умным и правым, но прежде всего — у него было золотое сердце. За это она его и любила.

Любила она и заботливо склонившегося над ней полковника Кусова. Аристократ, пускай окровавленный и израненный, одежда которого была изодрана клочьями, выглядел так, как будто вышел только что из гардеробной. Он улыбался шельмовски и в то же время соблазняюще, в его глазах горело восхищение ее красотой и собственное желание обладать ею. Его она тоже любила, но чуточку иначе, чем Данила. Любила так, что при одной мысли о полковнике по телу пробегали приятные мурашки.

Она улыбнулась обоим своим обожателям и закрыла глаза. У нее болело все тело, в голове шумело и тупо бухало. Это закончилось действие боевой поддержки, ей необходим был отдых.

Данил нежно поцеловал ее в лоб и смерил Кусова грозным взглядом. Сквозь разбитое витринное окно и снесенные входные двери вовнутрь заглядывали прохожие, в том числе — полицейский патруль и прибежавшие от Замковой Площади гвардейцы с винтовками в руках.

— Если бы дело было приватное, я позволил бы вам уйти, — оправдываясь, сказал полковник, — но вы же сам понимаете — служба! Я должен вас задержать до выяснения. То же самое касается и вашего лакея.

— Вы позволите, если лакея задержу я сам, — сказал Данил, после чего разорвал и так уже рваную сорочку. Он открыл дверцу на груди и сунул руку в свое вспомогательное пространство. Из него он вынул небольшую медную лампу и обратился к Алоизию. — Полезай-ка в средину.

— Не может быть и речи, — буркнул негр, любующийся собственноручно задушенным душителем.

— Лезь, а то до твоей задницы доберутся царские демонологи, — рявкнул Данил. — Ну, лезь, темная[69] ты масса!

Джинн только буркнул себе под нос что-то по-шумерски и через мгновение превратился в клубящееся облако, которое со свистом промчалось через носик лампы в средину ее. Данил закинул лампу в грудь и закрыл дверцу.

— Клянусь честью выпускника Петербургского Технического Института, что не выпущу джинна вплоть до разъяснения дела и моего освобождения, — пообещал он Кусову.

Князь-полковник милостиво кивнул, принимая клятву.

— Да, конечно, можете его не отдавать, — сказал он. — Думаю, что сам я уже узнал о вас достаточно много. Я верю, что вы невиновны, тем не менее, ради добра следствия и вашей же безопасности, я обязан вас обоих задержать. Обещаю сделать все, что только будет в моих силах, чтобы вас больше не пытали и не мучили допросами.

— Рад был познакомиться, пан полковник. — Инженер поклонился. — Это большая честь, быть арестованным офицером столь высокого класса.

— Мне весьма жаль, что обстоятельства поставили нас в столь неудобную ситуацию, — ответил на это Кусов. — Надеюсь, что весьма скоро все обвинения снимут, а вас освободят. Я же сниму обвинения о моем похищении и избиении. Мне тоже было очень приятно познакомиться со столь способным исследователем и изобретателем. А сейчас прошу сюда…

Он властным жестом призвал протискивающихся в магазин полицейских и обменялся с ними несколькими словами, после которых городовые встали по стойке смирно и отдали ему салют. Через минуту на улицу вывели всех девушек и едва стоящую на ногах Генриетту. Под самый конец, под охраной, вышел и Данил. Протискиваясь мимо Навозника, он нежно погладил его корпус. Кто знает, а вдруг он видит его в последний раз. Прежде чем усесться в полицейскую карету, которая между тем прибыла из Цитадели, он глянул в небо — темное и дождливое, но, по крайней мере, реальное и знакомое.

— Снова в тюрягу, — вздохнул Довнар. — Только это, похоже, лучше, чем торчать в бездне.

Он уселся в тюремный экипаж, размышляя над тем, не покормят ли его в тюрьме ужином. И не угостят ли выпивкой… Он готов был руку отдать за бутылку водки.

Варшава, 15 (27) ноября 1871 г., утро

На Мировской площади[70] выставив штыки, ровными рядами стояли роты Лейб-гвардейского Волынского полка. Темные шинели пехотинцев сливались с фоном — длинными и мрачными зданиями мировских казарм. Свинцовые, низкие тучи только усиливали эффект серости и делали атмосферу более гнетущей. Не помогли чистка сапог до глянца и смазка оружия; гвардия не сияла, как случалось обычно во время парадов и смотров. Штыки не желали блестеть, даже полковой штандарт с желтым крестом и двуглавым орлом опал и висел печально, словно цветастая тряпка.

На одной из самых ранних фотографий Варшавы мы видим бивуаки русских войск, сконцентрированных в городе (как раз на Саксонской площади) в связи с начавшимися волнениями. Концентрация войск не смогла предотвратить широкомасштабное польское восстание 1863–64 гг.

Офицеры в черных парадных мундирах и белых лосинах обнажили сабли перед принимающим смотр наместником. Фельдмаршал Федор Федорович Берг ехал на своей паровой коляске, которую толкал приятный на вид полковник жандармерии в отставке, но остающийся доверенным советником, Сергей Муханов. Их сопровождал командир волынцев, генерал-майор Дмитрий Дмитриевич Прохоров.

Берг грозно глядел на неподвижных солдат. Пехотинцы знали, что от старого офицера не скрыть даже малейшее нарушение устава или порядка. Все должно было быть идеальным и соответствующим предписаниям. В глаза фельдмаршала могла броситься какая-то деталь, портящая совершенную картину, к примеру, недостаточно начищенный орел на кивере или не застегнутая пуговица, и тогда беда командиру полка, наказание от которого незамедлительно получит командир разгильдяйской роты, который, в свою очередь, жестоко отомстит подчиненным ему фельдфебелям, ну а те уж постараются, чтобы рядовые не забыли этого дня на всю оставшуюся жизнь. Так что воздух был наэлектризован напряжением и ожиданием. Солдаты втягивали животы и удерживали дыхание; они замерли, словно вытесанные из камня или отлитые из стали, совсем словно стоящая на самом конце рядов батарея боевых големов.

Точно так же чувствовал себя и полковник Кусов, находящийся на конце площади, во главе собственного небольшого отряда: четырех офицеров — агентов, шести жандармов — мехаборгов и двух боевых автоматов. К отдельной оперативной ячейке III Отделения Личной Его Императорского Величества Канцелярии отнеслись, словно к обычному подразделению, равняющемуся по статусу лейб-гвардии. Это свидетельствовало о немилости в глазах графа Берга. Приказ о необходимости присутствовать на смотре Кусов получил лично от одно из младших адъютантов наместника, который довольно-таки грубо, еще до наступления рассвета, вытащил его из постели. Тем самым, жандармы из элитарного разведывательного подразделения были приравнены к обычным пехотинцам, следящим за порядком в Варшаве. Стыд и позор! А прежде всего, показатель того, что Берг взбешен.

Фельдмаршал похвалил гвардейцев, отчего мина генерала Прохорова прояснилась, как будто из-за туч выглянуло солнце. После того наместник неспешно подкатил к отряду Кусова и, не говоря ни слова, осмотрел стоявших по стойке смирно агентов. Выглядели они гротескным сборищем экспонатов из кунсткамеры, далеко им было до вышколенных, неподдельных военных. Рядом с облаченным в парадный мундир жандармским полковником Кусовым стоял могучий прапорщик Скобелев с четырьмя металлическими руками и в мундире без рукавов. Дальше стоял худенький, седенький старичок с белой бородой — религиовед, мистик и экзорцист, поручик поп Анучкин. Рядом с ним покачивался амбал с покрытой коростами рожей, в мятом и грязном сюртуке: фельдфебель Огранович, специализирующийся в проникновении в преступную среду. Далее выпячивал грудь высокий и худой тип с паучьими, медными ногами: языковед и снайпер, хорунжий Черевин. Дальше стояла парочка молодых подхорунжих, практикантом родом из дворянских семейств, а за ними — очередные чучела с механическими частями тел, с боевыми шрамами и следами ожогов на мордах. На первый взгляд, подразделение можно было сравнить разве что с цирковой труппой или беглецами из желтого дома.